Когда Джули начала ширяться, она очень похорошела. Как и большинство девиц. Гера как бы раскрывает то лучшее, что в них есть. Сначала она даёт, а потом отбирает, причем с процентами.

Часто можно услышать о юношеском вандализме,но почему никто не говорит о психологическом вандализме, который чинят эти старые стервы?

<...> Меня так и тянет сделать вид, что я не вижу говнюка в упор. Друзья вообще отнимают море времени. Они все время пытаются сделать из тебя такую же социальную, интеллектуальную и сексуальную посредственность, как они сами.

Утром мне будет стыдно вспоминать об этом, но, как говорил Дохлый, пусть утро само позаботится о себе. И в мире нет такого чувства стыда, которое нельзя было бы загладить парой слов и парой рюмок.

<...> ... от героинового психоза не осталось ничего, кроме неприятных воспоминаний.

Мои сухие сломанные кости увлажнились и срослись под нежными прикосновениями дивного героина. Земля вновь стронулась с мертвой точки и помчалась по орбите вперёд.

... еще одна идиотка. ищущая приключений. На кладбищах таких полно.

<...> Когда ты в таком виде, а перед тобой человек, которого тащит, обломнее ничего просто быть не может, потому что тем, кого тащит, ни в жизнь не понять тех, кого ломает.

Риторические вопросы — любимый приём отморозков и тёлок.

Трясущейся рукой я вешаю трубку на место. Передо мной стоит выбор: первый вариант, трудный, — вернуться обратно в комнату. Второй: позвонить этому говнюку Форрестеру и отправиться в Мьюирхаус, где меня, несомненно, кинут, всучив какую-нибудь дрянь. Короче, никакого выбора нет.

В этой игре друзей не бывает. Только сообщники.

Я почувствовал прилив любви к ним всем — к Мэтти, Кочерыжке, Кайфолому и Лесли. Я хотел сказать им что-то очень нежное, но все, что я смог из себя выдавить, это:
— Пойду сварю раствор.

Рэйми рисует что-то мелками на стене. Он находится где-то в своей собственной вселенной, что, впрочем, устраивает и его, и всех вокруг.

Мои родители никак не могут поверить в то, что «юный Лоример» (он на четыре месяца старше, чем я, но меня почему-то никто не называет «юный Марк»)..

<...> Но он меня даже не слышит. И я кончаю его доставать, зная, что это все мимо кассы. Его же ломает по полной программе, и мне вряд ли удастся сделать ему хоть немного больнее, чем есть.

Она говорит, что я применяю к ней насилие, но я никогда её не бил. Я просто держал её, чтобы можно было поговорить.

Быть парнем Лиззи — это почетно, хотя, как говорится, за славу приходится платить. К тому времени, как я вышел из паба, у меня уже не оставалось сомнений, что я — говно, а не мужик.

Я попытался размягчить её сердце извинениями, но она злопамятная и едкая (а нежная и добрая-то она только в койке). У неё на лице всегда такая злоба написана, что красота её увянет задолго до того, как подойдёт срок.

Глядя на окружавшие его радостные лица, Стив ощутил всю глубину собственного страдания. Колодец меланхолии не имеет дна, а он падал в него с ужасной скоростью, стремительно удаляясь от счастливых времен. Причем времена эти вертелись где-то рядом на расстоянии протянутой руки, окружали его со всех сторон, дразня и маня, но сознание его уподобилось жуткой темнице, из которой пленная душа могла только созерцать свободу, но не пользоваться ею.