Нерадивый ученик

Начало двадцатого века. Два старомодных шпиона-джентльмена ведут многолетнюю игру.
Экзотичный Каир, потешный подручный, юные леди со строгими отцами. Много малоизвестных имён из британской политики рубежа веков.
В этом рассказа мастерство Пинчона (или его переводчиков), достигло новых высот. Перед нами мелкими стежками ткётся завораживающий гобелен из сожалений об ушедшем веке, благородства и шпионских хитросплетений. Написано складно, но вот интрига к концу совсем запуталась. Кто? Что? Кого? Зачем? Разочарование.
Сюжет рассказа перекликается с постоянно упоминаемой оперой "Манон Леско". Надо почитать "Манон, или Жизнь" Букши.
Прочитано уже четыре рассказа Пинчона. Восторга пока не вызвал ни один. Впереди еще "Вена" и "Секретная интеграция", больше похожая на повесть.
6(НЕПЛОХО)

Пинчон выносит в эпиграф отрывок из "Тропика Рака" Миллера, завершающийся словами "Погода не переменится." В пандан Миллеру я поддакну эпиграфом из Летова — "Я никогда не поверю в перемену погоды". Интересно, кстати, читал ли Летов Миллера и Пинчона.
Программный рассказ Пинчона, затрагивающий тему, которая в дальнейшем будет интересовать его всегда — энтропию.
Если читать много малой американской прозы, можно заметить, что существует вполне устойчивый, хоть и редкий сюжетный архетип, который можно назвать "дело было на вечеринке". Гейман, Буковски, половина рассказов в антологии "Диско 2000". Понятно, почему авторы используют этот приём — возможность свести в одном месте любое количество совершенно разный персонажей; так как вечеринки редко проходят на трезвую голову, это позволяет добавить мощные драйверы сюжета — сексуальное напряжение, безумные пьяные разговоры и даже сюр и сверхъестественное. А мастера пера просто обрывками разговоров создают целый мир или рассказываю полноценную историю.
Вот и в "Энтропии" одна из сюжетных линий — вечеринка Пельменя Маллигана по поводу перезда, продолжающаяся уже сорок часов. Спящие где попаломдевицы из АНБ, начинающий джаз-бэнд; несчастный влюблённый и прочие любопытные персонажи. Второй линией — сосед Пельменя сверху, пожилой мужчина Каллисто, свихнувшийся на почве второго закона термодинамики и неизбежной тепловой смерти Вселенной. Каллисто выстраивает хрупкую оранжерейную экосистему, с растениями и птицами, никогда не выходит из дома, но живёт с молодой вьетнамкой Обад, тоже страдающей как минимум ОКР. Откуда она, кстати, взялась?
Много физики и музыкальных терминов.
Я примерно понимаю, что хотел сказать автор — хаос жизни, страх перед смертью и внешним миром. Опять автобиографичные эпизодические морячки из ВМФ и невольно проникшие в текст мечты о затворничестве. Пельмень мечтает запереться в кладовке на вечеринке в своей квартире, Каллисто живёт в своём вечном гомеостазе.
Рассказ о том, как может выбить из колеи уличный градусник, замерший на одной и той же температуре.
8(ОЧЕНЬ ХОРОШО)

Море — это женщина
Относительно преуспевающий адвокат Флэндж живёт в странном доме на утёсе на берегу Лонг-Айленда, состоит в постылом бездетном браке, пьёт с мусорщиком мускатель и мартини со своим безумным психоаналитиком. А ещё любит море.
Жена выгоняет собутыльников из дому, они едут ночевать на свалку, расположенную в огромной глубокой яме посреди Лонг-Айленда, затем ночью главного героя призывает цыганка-карлик. Они спускаются ещё ниже, в туннели, прорытые коммунистами-заговорщиками в тридцатые.
Траектория понятна — Флэндж физически спускается "к низинам низин". Но вот опускается ли он духовно? И происходит ли это всё на самом деле? Или это белая горячка? Или его задавила упавшая башня из шин?
Говорящие фамилии, намёки на ирландские легенды, общая безуминка и абсурдность происходящего наконец-то даёт нам увидеть в тексте Пинчона. Все рациональны и рассудительны, но вокруг происходит явно что-то неадекватное.
Необычное послевкусие от рассказа. Не скажу, что в восторге, слишком странно.
Как и в "Мелком дожде", фоном и рефреном проходит война в Корее. Сэлинджер в своих "Девяти рассказах" тоже постоянно рефлексировал и изживал травмы войн. Почему вспомнил Сэлинджера? И настроение в рассказах похожее, оба писателя — затворники, ну и принято считать, что это таланты сопоставимого масштаба, хотя мне Сэлинджер активно не нравится.
А ещё рассказ, как я понимаю, в достаточной мере автобиографичен — Пинчон, как и Флэндж, тоже послужил на флоте.
Ещё интересный момент — все переведённые на русский рассказы Пинчона были написаны до его романов, до популярности, до признания писателя живым классиком и обретения им культового статуса.
Со страниц рассказов с нами общается простой человек, не очень успешный, сомневающийся, неуверенный в своём таланте. И именно это и придаёт рассказам дополнительное измерение искренности.
Вот с Пелевиным не так было. Практически с первых вещей Виктор Олегович нащупал свой стиль и темы, и практически сразу стал культовым, и, я думаю, достаточно рано всё понял о себе и своём таланте. И эта уверенность заметна. У Пинчона такого в рассказах нет.
7(ХОРОШО)

Полная экзистенциальной бессмысленности зарисовка о жизни солдата-контрактника на базе неподалёку от Нового Орлеана.
Толстозадому Ливайну приходиться участвовать в устранении последствий разрушительного наводнения: джи ай тянет связь, собирает распухшие трупы, мутит с девчонкой, пьёт пиво и трещит с друзьями.
По замечанию переводчика, рассказ полон аллюзий на творчество Т. С. Элиота, но я, читавший у Элиота только его культовую "Бесплодную землю"(правда и в оригинале и в переводе), отсылок, очевидно, не разглядел.
Если Пелевин и в малой форме фрактально остаётся Пелевиным, то рассказ Пинчона очень отличается от его романов. "Мелкий дождь" похож скорее не на Пинчона-конспиролога, а на очередной из "Девяти рассказов" Сэлинджера. Такой же бессмысленный и беспощадный.
4(ТАК СЕБЕ)

Читала я несколько лет назад "Воспитание Генри Адамса", читала с огромным интересом и удовольствием, написала отзыв, и на этом дело и кончилось.

Пинчон же прочитал "Воспитание" и создал "Энтропию", этакий зачаток гениальности его последующих романов.

Так что начиналось все с этого короткого блестящего рассказа, а закончилось монументальными шедеврами "V.", "Радуги тяготения" и "Выкрикивается Лот 49".

Опасности упрощающих софизмов были ему известны, и он надеялся, что у него хватит сил не соскользнуть в благодатный декаданс расслабляющего фатализма. Им всегда владел деятельный итальянский пессимизм: подобно Макиавелли, он полагал, что соотношение сил virtu и fortuna составляет пятьдесят на пятьдесят; но теперь уравнения требовали учитывать фактор случайности, который приводил к столь невыразимому и неопределенному соотношению, что он не решался даже вычислять его.

Бесконечно понравилось, беспредельно заставило задуматься, благодатно вдохновило и деятельно воодушевило перечитать всего Пинчона. Всего, всего, всего. Ни одной странички не оставлю.
А то ведь Энтропия может случиться, так что фактор случайности будем учитывать и вычислять.

Это Пинчон, черт побери. Уже одно имя автора обещает маленький постмодернистский катарсис. И никогда не обманывает.

Это книга о том, что дети лучше взрослых. О том, что взрослые плачут, как дети, но не перестают быть взрослыми. О заговорах (о, не бывает Пинчона без заговоров, как не бывает любви без разлуки!), о безнадежности, доброте и лицемерии. Еще о маленьких гениях и больших негодяях, о дружбе и о том, что американцы называют generation gap.

Она грустная, книга эта. Грустная и прекрасная.

На первый взгляд история бессмысленна и ничему не учит, но она очень даже в духе постмодернизма. Упаднические настроения, пессимизм. Напомнило и фильмы про золотую молодёжь - бунтарством, откровенностью и хаотичностью.
В сюжете переплетаются две истории о жителях разных квартир: идиллия любовной парочки на верхнем этаже в оранжерее, пьянка на нижнем этаже у псевдоинтеллектуалов, а вот почему герои не могут стать счастливыми в реальном времени, Вам нужно догадаться самим)
Произведение небольшое, философское, в нём раскрывается идея энтропии как меры беспорядка, ведущего к смерти цивилизации.
P.S. Для подготовленного читателя (теория литературы в помощь).

Интересно, что это было? Ничего не понял. Только не надо мне ничего объяснять: мой слабый разум не осилит такое и после лекции длиной в неделю.
.
Птичку, конечно, жалко. Похоже, смерть птички -- начало тепловой смерти, если не Вселенной, то отдельно взятой квартиры. Да и бог с ней. Митболл (meat ball = тефтеля?) всё равно с неё съезжает...
.
Впрочем, у меня есть для Митболла хорошая новость от Николая Горькавого. Я прочитал её на днях. Может быть, тепловая смерть ему и не грозит (ну или хотя бы вселенной).
В двух словах дело такое.
Гамма-телескоп Fermi недавно обнаружил значительную крупномасштабную анизотропию вселенной. Похоже, фоновое гамма-излучение приходит к нам преимущественно с одного направления. Это значит, что очень может быть, что вселенная имеет-таки центр. (К огорчению Гераклита, Птолемея и патриарха Кирилла, в центре находится не земля.)
Очень может быть также, что всё, что мы имеем, находится внутри чёрной дыры размером порядка триллиона световых лет. Если гипотеза верна, к ней в комплекте прилагается цикличность вселенной. Одноразовая бесконечно расширяющаяся вселенная заменяется серией Больших Взрывов и Больших Хлопов, -- возможно, серией, идущей из бесконечного прошлого в бесконечное будущее.
Если так, то второй закон термодинамики теряет актуальность, энтропия со временем снова станет низкой, и Митболл может перестать переживать, что охладится до температуры окружающей среды, почему-то застрявшей на уровне 37F. Тогда и мёртвая птичка вполне может родиться вновь через время порядка сотен миллиардов лет...
.
Вот честно скажу: то, что пишут "Элементы" я понимаю намного лучше, чем писания постмодерна. Кто хочет, может сравнить сам: статья тут.
"Элементы" я ещё почитаю, ЕБЖ. Насчёт Томаса Пинчона не уверен

Начну с того, что про автора я ничего не знала, не слышала и даже биографии не читала. Поэтому не было ни ожиданий, ни предположений. Немного переживала, что язык в оригинале окажется тяжелым для восприятия, но вполне себе читаемо, даже быстро.

Предисловие очень интересно тем, что подготавливает читателя к самим рассказам, которые без комментариев могут показаться слабее, чем они есть. Я задумалась, а не стоит ли писать на все ранние работы авторские комментарии, может, мы будем снижать планку ожиданий и становиться более понимающими. Предисловие показывает автора как зрелого и смелого человека, способного признавать прошлое и развиваться на его основе.

The Small Rain - очень слабый для меня рассказ, потому что в нём не хватало того, что я люблю в малой прозе: емкой истории, героев, которые за пару строк совершают больше, чем герои "кирпичей". Не хватило атмосферы. Тема военных совсем не откликнулась, так как вместо нее могла быть любая иерархическая система, и то, что военных и молодых людей отправляют на место катастрофы тоже непонятно, как вплетается в историю. Наверное, самое интересное, это восприятие смерти героями, но тут помогло предисловие, удалось зацепиться как за крючок.

"Low-lands" - мне понравилось, что я разглядела в этом рассказе отсылку на неофициальное разделение Шотландии на Лоуленд и Хайленд. Лоуленд также называют Borders и фактически эта часть является границей с Англией, отделяя такие ценные земли гор и красивых озер от англичан. Лоуленд - это низина, которая теряет себя в сравнении с вершинами. Так и в рассказе, все герои как бы ненароком сравниваются с нашими высокими идеалами: успех в работе, удачный брак, хорошие друзья, успех в работе с психологом, хороший дом, надежды. “American dream”. В рассказе перед нами персонажи, невыдающиеся, и ничего-то с ними плохого не происходит. Они просто живут свою странную жизнь. Концовка рассказа немного странная и выглядит как прилепленная закладка, создавалось впечатление, что Пинчон пытался донести какую-то мысль про брак и отношения, но потерялся в байках о море.

Также ощущает привязанность Пинчона к “navy”, и его попытки вписать в рассказ что-то от себя. Упомянутый в предисловии расизм и правда ощущается, а также отсутствие интересных женских образов. Женщины в первых трёх рассказах вроде и имеют значение, а вроде и создают фон. Наверное, так говорила в нём молодость.

"Entropy" - вот тут хорошо. Конечно, сразу после прочтения у меня не было ощущения, что да, это мой автор, но тут хотя бы я смогла порассуждать и было желание разобраться в том, что же происходит в этом хаосе и законсервированном мире.

Есть два способа жить: брать от жизни всё, употреблять, вбирать в себя энергию без отдачи обратно. Такой способ помогает сэкономить сил на передачу энергии туда-обратно, так же, как и если сделать систему полностью закрытой. Снизить обмен до минимума. Но что верно - мы стремимся к хаосу и единственный выбор для нас это оттянуть наступление полного разрушения подальше от себя. Фактически энтропия видна и на макро-уровне. Вся история, колонизации, современность, основаны на том, чтобы перенести хаос вне своих земель: токсичное производство в Китай, войны на Ближний Восток, мусор - в космос. Человечество очень хорошо живет в этом плане, продлевая свое существование всё дольше и дольше. Что интересно, в рассказе Пинчона - два мира хоть и находятся вместе на одних страницах, хоть они и находятся один над другим, но они скорее всего находятся в разных временных измерениях. Вот эта сложность описанного мира меня привлекла и ради неё я согласна была читать даже абсурдные части и рассуждения людей на вечеринке. Насколько близким был мир пары, насколько отталкивающим - мир вечеринки. В этом рассказе женские образы снова неинтересны, но хотя бы Пинчоновская Ева показалась мне милой и хотелось её узнать побольше.

“Under the Rose” Наверное, самый слабый для меня рассказ в сборнике. Попытка сделать шпионский антураж в атмосфере Египта не совсем удалась - герои очень блеклые, женские образы еще слабее, чем в других рассказах.
Спустя какое-то время, меньше, чем через сутки, уже забывается сюжет, которого в общем-то трудно разглядеть.

"The Secret Integration" У этого рассказа были все шансы стать лучшим из сборника: более динамичное начало, более объемные персонажи: в особенности дети, которые ведут себя мудрее, чем взрослые. Именно этот перевернутый мир, в котором родители пранкуют жестоко соседей, а дети предоставлены сами себе, организуют собрания и выступают в роли поддержки взрослым. Вся история с чернокожим алкоголиком как будто заостряет внимание на том, что дети пытаются помочь, а взрослые-полицейские, и работники отеля, мягко говоря, плюют на человека и его проблемы. Было ощущение того, что у детей есть сила и некоторая власть, и даже надежда на то, что они сами, без помощи старшего поколения решат проблемы конфликтующего общества. Постепенно, они смогут понять, что же значит "интеграция" - не математическая, а общественная. И пусть у детей вакуум в сознании (созданный, в общем-то их родителями), чтобы адаптироваться и эволюционировать они придумают "воображаемого" друга - то звено, которое мешает им понять и создать лучший мир.

Очень больно было читать про сцену, когда дети пытались связаться с Jill и одна цитата особенно запомнилась мне:

Вот это ощущение брошенного человека было для меня достаточно болезненным. Однако, скажу честно, вся тема расизма в сборнике какая-то неуклюжая что ли. Вообще, в целом, Пинчон очень неловок в описании отношений: с женщинами, с другими расами. Ощущается, что внутри автора есть конфликт, но есть и попытка понять другой мир и других людей.

A bit akward but still brave.

Что сказать, чего не сказать о раннем Томасе Пинчоне? Это ведь не тот монолит, автор «Радуги тяготения», чье имя произносят с придыханием на филологических факультетах, нет, перед нами Пинчон-подмастерье, Пинчон, который еще только нащупывает свои нервные окончания, свои будущие грандиозные одержимости. И сборник рассказов «Нерадивый ученик» — редчайшая возможность, почти неприличная, заглянуть в его творческую мастерскую. Обычно ведь как? Великий затворник американской литературы не пускает ни в свой дом, ни в свои черновики, а тут — пожалуйста, сам все выложил, да еще и с предисловием, где самолично разнес в пух и прах почти каждое свое творение, такой вот акт публичной литературной порки. Честность, граничащая с мазохизмом.

Если попытаться ухватить суть этих рассказов, то это такая мозаика из ранних терзаний, где уже проклевывается всё то, за что его потом будут либо обожать, либо ненавидеть. Возьмем, к примеру, хрестоматийную «Энтропию». Там же вся его будущая вселенная в миниатюре! Две квартиры, одна над другой: вверху герметичная коммуна интеллектуалов, пытающихся спасти раненую птаху, искусственно поддерживая тепло; внизу — буйная, хаотичная вечеринка, которая катится к неминуемому коллапсу. Физическая энтропия и энтропия информационная, человеческая. Пинчон буквально сталкивает лбами два закона термодинамики в рамках одного задрипанного дома в Вашингтоне. Или рассказ «Под розой» — тут уже пахнет шпионскими играми, конспирологией, ощущением, что история — это не более чем набор кодов и шифров, разгадать которые почти невозможно. Герои его бродят по этому миру, как лунатики, ведомые невидимыми силами, будь то погода в «Мелком дожде» или абсурдные расовые предрассудки в «Секретной интеграции».

Так что же он нам всем этим говорит? А говорит о вещах не самых веселых. Пинчон с самого начала был одержим идеей распада, распада всего: связей между людьми, языкового смысла, общественных институтов. Для него энтропия — это фундаментальный закон бытия; всё стремится к хаосу, к усреднению, к тепловой смерти, и все попытки человека выстроить какой-то порядок, какую-то осмысленную структуру (будь то любовные отношения или шпионская сеть) — обречены. Они лишь на краткий миг отсрочивают неизбежное. И читая это, становится как-то неуютно. Это такой холодный интеллектуальный взгляд на мир, в котором очень мало места для сантиментов: есть только векторы, силы и неумолимое движение к точке невозврата.

Название, оригинальное название Slow Learner (букв. «медленно обучающийся»), — оно ведь самоироничное донельзя. В предисловии Пинчон прямо называет себя таковым, признаваясь в юношеских грехах: излишней зауми, подражательстве, неумении прописывать живых персонажей. Но смысл-то глубже. Нерадивые ученики — это все его герои, да и все человечество в целом. Мы раз за разом наступаем на одни и те же грабли, неспособные выучить уроки истории, неспособные по-настоящему услышать друг друга; мы — цивилизация двоечников, оставленных на второй год в школе Бытия. И в этом смысле Пинчон не столько критикует себя, сколько ставит диагноз всему нашему виду. Жестокий диагноз, да, но кто сказал, что великая литература должна гладить по головке?

Атмосфера этих текстов... она липкая, душная, как воздух перед грозой в Вашингтоне. Чувствуется, что молодой автор упивается своей эрудицией — он сыплет терминами из физики, истории, психоанализа. Текст густой, вязкий. Длиннющие предложения, в которых можно заблудиться, как в фолкнеровских абзацах, внезапно сменяются короткими, рублеными фразами. Ощущение, что за обыденной реальностью скрывается нечто еще. Невидимая структура, заговор, второй слой. Ты вроде бы читаешь про пьянку студентов, а на самом деле — про тепловую смерть Вселенной, и от этого двойного зрения мир становится каким-то ненастоящим.

Этот сборник историй — все-таки лабораторная работа, местами гениальная, но местами — до скрежета зубов вторичная и нарочито усложненная. Чувствуется, как автор любуется своим интеллектом, выстраивая сложные конструкции, которые порой лишены живого сердца. Это стилистические этюды, проба пера. Некоторые рассказы, честно говоря, просто скучные, перегруженные деталями, которые никуда не ведут, они важны первый шаг будущего гиганта, однако сами по себе — они неровные.