Степь

Текст, который читается на уровне днк. Как же это хорошо сделано! Да, это тлен, но это наш тлен, наша степь, наша Миша Круг на кассете. Дети девяностых, это наша песня. Автор не говорит где-то там в микрофон на площади, а по-тихоньку на лоджии под сигаретку, потому так откровенно. Ну ты ж, знаешь. Ты поймешь. Я не хотела, чтоб разговор заканчивался.

И натурализм тут-то как раз был уместен: в степи все разлагается, тлеет. Она живая. Отдельный респект за пейзажи. Такая неоклассика.

Да, книга не массмаркета, она кому-то откликнется, кто-то отложит подальше. Но мне зашла ее музыка с первых нот.

Бессюжетная книга. Почти монолог или поток сознания. Поминки по отцу.

Героиня встречается со своим отцом, который ушел из семьи много лет назад. Вместе они едут на фуре отца по степи. Книга складывается из мыслей главной героини во время поездки и воспоминаний, нахлынувших на нее в пути о жизни отца и их с мамой жизни с ним, а также о том, что было после.

Книга, как бы это правильно сказать, натуральная что ли. Язык автора очень сухой и даже колючий, но в этом его красота. Автор подмечает такие мелочи и детали, при упоминании которых я с головой проваливаюсь в собственные воспоминания. Мне кажется у каждого ребенка 80-90х годов эта книга найдет отклик в душе. Она как наше общее прошлое. Как та рана, которая вроде затянулась, но заденешь и она начинает болеть и кровоточить

Честно сказать, после "Раны" я опасливо ждала стеклище. Но с радостью отмечаю, что его тут нет. Однако автор продолжает выворачивать себя наизнанку: все потаенное, личное, в данном случае связанное с отцом. Причем создается впечатление, что этот эксгибиционизм - в терапевтических целях: если проговорить травму, станет легче. Читатель выступает в роли психолога, а автор лежит на кушетке и рассказывает самые сокровенные подробности и воспоминания об отце, которые можно себе представить. Некоторые воспоминания, на мой взгляд, были слишком личными, даже лишними. Это я про гениталии пятилетки. Подобные отдушки педофилии меня триггерят, хотя тут речь идет о детских играх. При этом не могу не отметить очень густую, реалистичную атмосферу астраханского зноя, пропахшей мазутом кабины дальнобойщика, пыльной обочины. Читатель буквально сгорает под пепелящим солнцем и морщится от въедливого запаха. Образ отца и его отношений с дочерью тоже до крайности достоверен. В некоторых моментах себя узнает каждый ребенок 90-х. Особенная изюминка - в несовершенстве отца, это приносит читателю некоторое облегчение, мол у автора тоже все не идеально. А вот лесбийские моменты - эти чисто для кушетки психолога и на фоне остального повествования выглядят то ли нарочитой демонстрацией, то ли криком о помощи. В любом случае - "Степь" понравилась мне больше "Раны", за творчеством автора буду следить.

Вот вам и прелесть тридцатипятилетия, - наконец на сцену вышли мои ровесники. Совершенно уникальные эмоции испытываешь, когда читаешь прозу людей, с кем у тебя почти одинаковое культурное прошлое. Мы росли на одних песнях и с одинаковой бандитской романтикой, у нас очень похожий опыт межличностных отношений. Многих из нас воспитывали мамы и бабушки, а папы растворились в тумане. В общем, теперь российская литература становится какой-то совсем родной, только успевай ловить инсайты.

Героиня заново знакомится с собственным отцом. Его было много в ее детстве, когда Союз рухнул, и образовались криминальные группировки. Папа был сильным и крутым. Потом наркотики изъяли его из мира девочки. Вернулся отец уже в другом образе - грубоватого дальнобойщика, слишком простого для столицы. Он везёт свою дочь в Москву, где она собирается поступать в ВУЗ.

Саднящий автофикшн, в котором автор и герой срастаются. Слушаю интервью Васякиной на канале Книгогид и понимаю, что местами она пытается отделить себя от своего персонажа и реального отца от книжного, но сила притяжения сильнее. Они неизменно сливаются в одно. Нет, наверное, мощнее по силе воздействия на читателя жанра, чем такой автофикшн. Травмированный взрослый берет и перерабатывает свои боли, умело, в силу образования, превращая их в роман.

Деромантизация (о Боже, опять «де-») бандитских 90-х важная часть «Степи». Есть у нас особая потребность в ностальгии, даже если опыт был травмирующим. Однако одно дело ностальгия, другое - приукрашивание действительности. Мозг ведь часто отбрасывает тревожные моменты прошлого, превращая воспоминания детства в патоку. Автор-героиня была тогда счастлива, живя по законам своей семьи, с легкостью их усваивая. Взрослая Васякина страдает от осознания неправильности и соучастия. Как раз моя любимая тема: а это точно, что нужно расковыривать старые раны и нести с собой всю жизнь этот груз? Точно ли, что модные сегодня психологи помогают выйти из тревожного состояния? Мне все больше кажется, что происходит обратное. Гибкая человеческая психика хорошо работает с памятью, сглаживая углы, аннулируя ужасы. Нет, нужно вытащить их наружу и ещё раз прожить, чтобы больше уже не забывать! Не знаю, сомнительная практика. Время покажет.

Интересный пласт романа знакомство во взрослом возрасте с папой, годами жившем в воспоминаниях. Одно дело, когда ты все время находишься рядом с человеком, и совсем другое, когда расстаёшься на очень долго, а потом узнаешь его заново. Несовпадение картинки реальной и идеализированной наверняка травмируют почти смертельно. Да, был бандитом, но крутым, приносящим в дом блага, которых не было у других. Или лучше сегодняшний отец - угасающий грубый дальнобойщик, которого мало что интересует в этом мире. Просто призрак того, большого и сильного.

Спасибо Оксане за откровение, за обнажение перед читателем. Вижу, что это общая характеристика нового поколения писателей в России. При этом ей не стать банальной, потому что у каждого разный опыт, несмотря на общий культурный фон. Снова и снова нас огорашивает то, что выходит из внутреннего мира на поверхность бумаги, печатается немалыми тиражами. Сильно, больно. Ещё.

Из трёх книг Оксаны Васякиной: "Рана", "Роза" и "Степь", последняя впечатлила меня больше всех. Если в "Ране" рассказывается о матери, умершей от рака, в "Розе" - о тётке, умершей от туберкулёза, то в "Степи" - об отце-дальнобойщике, умершем от СПИДа.

Я не любитель автофикшна и бессюжетных историй, но Васякина меня цепляет откровенностью на грани некоего бесстыдства. Читая ее прозу, понимаешь, что это все настоящее, здесь нет ни грамма фальши, и это подкупает. Неприятные подробности, которые она описывает, это часть нашей жизни. Я понимаю тех, кого это отталкивает, но мне нравится читать про неидеальных, но реальных людей. К тому же трагический финал (все трое умерли в относительно молодом возрасте от страшных болезней) показывает, что жили они неправильно и, мягко говоря, что-то делали не так...

Но поскольку это - отзыв на "Степь", стоит сказать о ее главном герое, отце Юрии. Здесь без полутонов, все однозначно: он очень жестокий человек с криминальным прошлым. Жену избивал и насиловал, в воспитании дочери почти не участвовал. С Оксаной встретился в 2010-м году, когда ей было 20 лет, и взял ее с собой в рейс через астраханскую степь. Оксана много рефлексирует об отце, его прошлом и настоящем, о мужчинах его поколения, связавших жизнь с криминалом и наркотиками. В 90-х они были братками, а сейчас либо лежат на кладбище, либо водители фур и задействованы на тяжёлых низкооплачиваемых работах. Тех из них, кто засел во власти или построил бизнес, низкий процент. Основная масса остались на обочине жизни...

А ещё меня впечатлила судьба самой Оксаны Васякиной. Росла в маргинальной семье, в молодом возрасте потеряла мать, отца, бабку и тётку, но не опустилась на дно, а переехала в Москву, окончила Литературный институт и сейчас пишет книги, в которых изливает свою боль. С таким "багажом" не напишешь что-то лёгкое и жизнеутверждающее. И всё-таки мне бы хотелось, чтобы у этой сильной и целеустремлённой девушки все было хорошо!

Мои мысли во время прочтения: "О, да, я тоже очень люблю степь, так приятно о ней читать." и чуть дальше "Фу, какой кошмар, зачем это вставлять в историю?!" Я совершенно не понимаю зачем автор вставляет интимные подробности и предпочтения в сюжет. Я не хочу читать какие ассоциации вызывает у автора физиологические выделения. Кому она в детстве показывалась без трусов. Не хочу. У меня сложилось такое впечатление, что мне прямо под нос подсунули эксгибициониста и если мне интересно продолжить, придется посмотреть все.
Но однако книга прочитана. Она была для меня не ровной, временами было интересно например как они ехали с отцом по степи, о жизни в лихие 90е. Жестко, но интересно. Но личная жизнь отца и самого автора вообще не интересно. И вот я в раздумьях читать дальше автора или нет... Слог мне понравился, но некоторые темы совершенно не мои.

«Здесь было великое море, а теперь здесь степь...». Её подавляло прошлое и пугало будущее, из-за чего настоящее было серым, мутным, страшным. Цель уже была определена – писательство, но ей хотелось разобраться в первопричине этого гадкого клубка чувств, который всё наматывался, становился толще, тянул куда-то назад. Но как найти ту самую нить, как за неё дёрнуть, как выпутаться? Заглянуть в прошлое, конечно. Иного пути нет. Её понимаешь, правда. Она верно подметила, что для начала нужно, чтобы «писатель понимал, кто он сам», и это, думается, можно применить к любому человеку, ибо как ты будешь толково выстраивать свою жизнь, не зная, кто ты и чего ты хочешь? Ты. Это ключевое. Мать часто говорила, что она – копия своего отца, и интонация при этом была язвительная, едва ли не злая. Возможно, вот она, та самая нить? Что, если встретившись с отцом, на которого она якобы так сильно похожа, она наконец сможет разобраться и в себе? Он её обязательно поймёт, выслушает, поддержит. Да, они не виделись десять лет. Да, он был для неё совершенно чужим человеком. Но – кто знает?.. Разочарование настигло её практически сразу. Восторга по поводу встречи отец не выказал, как, впрочем, и огорчения, ему будто было всё равно. Долгая дорога, невыносимая духота, бесконечная степь. Они почти не разговаривали, и всё, что ей оставалось, это, всматриваясь в его лицо, пытаться самой осмыслить его жизнь. «Что он видел там, у себя внутри?».

«Я не вижу его лица, отец всегда сидит ко мне спиной, смотрит на дорогу», – этот говорящий образ... Степь и свобода, фура и шансон – и он, смотрящий только вперёд. Но было ведь и другое время, лихое. Братки, наркотики, алкоголь. Анализ жизненных установок братвы, вот это вот их кредо, мол, вы не понимаете, они восстанавливают справедливость, они имеют право грабить, насиловать и убивать, после чего, разумеется, сентиментально раскаются и сами себя простят. Отец Рассказчицы в таком образе жизни не видел ничего плохого, в его понимании это была честная – “честная”... просто вдуматься – жизнь простого работящего мужика. Теперь же отец жил по другим правилам, потому что то время прошло, вот только действительно ли оно прошло лично для него? ВИЧ его разрушал, но он ничего с этим не делал (стыд, стыд, стыд), более того, он заражал других (тут стыда, видимо, не было). Дорога приносила ему успокоение, но труд это был тяжёлый. Пьянство доводило его до звериного исступления. Такой молодой, но уже такой старый, такой мёртвый. «В нём была темнота, но эта темнота не делала его романтическим героем или тем, кого нужно жалеть и спасать», – и темнота эта поглощала и других, ту же любовницу, которую он заразил, ту же дочь, которая его боялась. Ближе к финалу понимаешь, что это не столько история писательницы о себе, сколько история о таких вот поломанных людях, которые шли/идут/будут идти подобной дорогой. «Был отец, была степь. А меня и слов не было».

«Было невыносимо жалко нас всех за то, что мы все здесь оказались», – жалко и правда всех... Честная и острая книга, после которой остаётся ощутимый такой осадок. Откровенно о стыде, обиде и жалости, и ведь Оксана Васякина никого не укоряет (хотя есть за что) и тем паче не обвиняет (опять же), нет, она просто рассказывает – и делает это мастерски. Чувствуешь, что это всё о ней, но вместе с тем видишь и другую героиню – других героинь и героев, многим знакомо вот это «грустное сиротство», когда родные – чужаки, и именно поэтому подобные романы важны – чтобы кто-то, испытывающий подобное и переживающий страшное, мог прочесть и понять, что он не один; лучше уж писать и читать о таком, нежели заменять собственные воспоминания и заниматься замалчиванием, ни к чему хорошему это привести в принципе не может, потому что ладно человек, как та же Илона, пытается скрыть от других своё “постыдное”, но многие ведь и сами закрываются от правды, как это делала и она, действительно считая, что это её вина (эта кошмарная просто сцена с кровью... несчастная женщина). Вообще, вспомнилась чеховская «Степь», и даже не самой степью, а финальным повести: «Какова-то будет эта жизнь?». Потому что так на протяжении всей книги хотелось сказать героине: ты – не он, ты – это ты. И только. Вот почему прошлое нужно перебарывать и преодолевать, дабы оно не захватило настоящее и не украло будущее. Наглядно. «...пусть здесь будет степь».

Мне было чертовски сложно начать чтение этой книги. Уже была прочитана "Рана", которая вытрясла из меня всю душу и оставила в пустом оцепенении. Повторять опыт не хотелось, но и незавершённость дела покоя не давала: начала читать трилогию — будь добра закончить. Это как прервать человека, делящегося с тобой самым сокровенным, развернуться и уйти. Вот я и не ушла.
"Степь"- это история об отце и взаимоотношениях мира с ним и его с миром. Как и "Рану", читать "Степь" мне было больно.  Я- ребенок 90х из провинции, поэтому почти все, о чем пишет  Оксана, мне близко и понятно. Более того, мне отчаянно не хватало такой рефлексии от других людей +- моего возраста. Через опыт других мы лучше понимаем свой опыт, поэтому в чем-то эта история оказалась для меня терапевтичной.
Оксана- очень смелый человек и честная писательница. Я даже не представляю, насколько было тяжело делиться историей своей семьи и своими чувствами. Надеюсь, для нее эти книги стали своего рода освобождением и живётся ей чуть легче, чем со всеми этими мыслями внутри наедине с собой.

Это шедевр. Прошла примерно неделя с того времени, как слушала книгу в исполнении автора - я из поколения родителей Оксаны Васякиной и чтобы написать "авторки", пришлось бы себя переламывать. Так вот, прошла неделя, а голос ее во мне. Не в ушах и не в голове, а в груди, чуть выше солнечного сплетения. Там, где живет душа.

Это место, а не ум и не сердце отозвалось на самое начало книги. Вот она говорит, что степь похожа на жилистый кусок мяса, а потом - что на мягкий живот. А я в это время вообще мариную огурцы и душа лежит в груди, мягким комочком, хочет, чтоб не трогали, душа изболелась-исплакалась за последние месяцы, но вот прямо сейчас на привычные ранки нарастает мозоль , нехорошо, но как не порадоваться прекращению боли?

Вдруг, слушая это про степь, чувствую,  что душа набухает, заполняет всю меня, а когда подступает к глазам, появляются слезы. Не оттого, о чем этот текст, а оттого, какой. Простой, лишенный красивости, прекрасный. Он как оправдание и воскрешение всего жившего. Не в федоровском смысле общего дела и не в христианском второго пришествия, а вот были, ходили (ползали, скакали, летали, плавали) разные по этой степи многие миллионы лет, и все они сейчас снова в ней, и она так же неотвратимо поглощает их. Как поглотит нас, так же равнодушно.

Так не было год назад, когда я читала "Рану". Тогда думалось:  как хорошо,  смело и откровенно,  точно в деталях, горько без придавливания слезной железы. "Рану" я полюбила умом и может быть сердцем, душа от нее не выплескивалась. "Степь"забирает тебя целиком, этой незамысловатой историей о том, как отец дальнобойщик везет дочь поступать в Литинститут, перемежаемой воспоминаниями молодой женщины о детстве, о родных, о времени.

Об отношениях между родителями, когда они были вместе, и о жизни без отца, который исчезает из твоего пространства на десять лет а потом появляется ненадолго, чтобы скоро уйти насовсем. Но и за то время, что вы проводите вместе, вам так ни разу и не удается толком поговорить. Он, твой отец, легко и как-то мгновенно налаживает контакт с другими мужиками, которые оказываются рядом, он видит в них людей. достойных уважения, находит общий язык. Садится в пойманную "Нивку" (иномарки принципиально не тормозит) на переднее сиденье: "едем на оптовку, затаривать тебя".

Еще раз, чтобы понятнее: вы самые родные друг другу на этом свете люди, вы давно не виделись, он специально подгадал рабочий график, чтобы навестить тебя, поддержать, помочь продуктами. И вот, он садится на переднее сиденье, разговаривает с водителем, а ты сзади одна, выключенная из фрейма. Не по необходимости, не оттого, что рядом с тобой на заднем нет места - лежит, например, что-то, и не потому, что он хочет тебя наказать. Нет, ему просто не приходит в голову, что с тобой, женщиной, можно общаться.

Он проявляет заботу другим способом, вот затарит тебя овощами-фруктами. Было бы у него много денег, купил бы тебе квартиру, в точности так же внимательно беседуя с риэлтором, юристом, прорабом, если они мужчины, и выделяя на весь процесс общения с тобой не больше сотни слов -  о чем с бабой говорить? Но богатым ему не бывать, хотя дальнобойщики  шоферская элита, водители легковушек и всякие маршрутчики относятся к ним с почтением. Платят им за рейс хорошо, хотя жизнь, конечно, собачья: ешь из миски, спишь в конуре, ссышь на колесо - однако платят. Ну, может быть, но умение обращаться с деньгами не сильная сторона твоего отца.

Он босяк, даже "Братан", как он зовет свой МАЗ, не его. Ничего не нажил на этом свете, а когда речь у вас заходит все же о твоей будущей профессии, советует тебе быть как Горький, "он из наших, из босяков". А стихов твоих он не понял. И все-таки он твой отец, лучший на свете. Гляди, как ловко управляется в этой своей спартанской жизни, только дальнобойщик может помыться и побриться в степи, имея полтораху воды и немного "Фейри".

Он твой отец, он худший человек на свете, он чудовище. Он был в "бригаде", кололся героином, сидел в тюрьме - все это, когда был так нужен тебе.  Он бил смертным боем красавицу мать, когда она ему изменила. Он заразил сожительницу СПИДом, от которого умер сам. Вот так складываются, совмещаются, переплетаются и перекручиваются отношения с самыми близкими. Вгрызаясь острыми шипами, сглаживая остроту и обволакивая слизью, жемчуг из такого не выходит, получаются уродливые наросты, но что уж теперь.

"Степь" - это о родных. О том, как люди. которым быть бы по всему самыми близкими, отдаляются друг от друга, воздвигают непроходимые барьеры, лишают себя тех, кому больше всего нужны. О глубоко укорененном в российском обществе неравенстве и практическом отсутствии социальных лифтов, хотя бы даже история героини являла этому антитезу. О немыслимой разнице стартовых условий, о том, что если ты из глубокой провинции и не рожден с серебряной ложкой во рту, занять достойное место под солнцем просто добросовестным честным трудом невозможно.

Об отношениях между маскулинным и феминным, о том, что фундамент российской идентичности патернализм во всех сферах, укорененный необычайно глубоко. Я тебя породил (кормил-поил-одевал-обувал-учил), я тебя и убью - формула, воспринимаемая скорее естественно, чем с ужасом и отвращением, как это должно бы быть не в таком бедном и жестоком обществе.

О великой степи, которая могла бы стать цветущим садом, но есть то, что есть - место Иванов, не помнящих родства. Бескрайнее пространство забвения.

Неудержимо рвется красивое поэтическое слово сквозь жесткий и самоуверенный автофикшн в «Степи» Оксаны Васякиной. Как народная песня, не стесняясь порывов и позывов, рассыпая тропы и ритуальные формулы. Только не этнографические, а современные, обязательные для магического волитературовления.

Идейно продолжая «Рану», Васякина в приемах и общем настроении отходит от первого романа. Да, тут есть и путешествие с отцом (еще живым, но рифма с первым романом, где героиня перевозила прах матери, читается), и раскапывание памяти о его смерти и похоронах. Однако рассказчица в художественном отношении не стесняется бегать за красотами. Тут же растушевывает их бесстыдным описанием какого-нибудь физиологического процесса. Не без эпатажности, не без вызова целомудренной публике. А что такого? Что естественно, то не безобразно. Впрочем, безобразно. И живите с этим.

И все же разбираться в художественном языке Васякиной не тянет. Он местами цепляет объемом, умением передать в первую очередь суровый простор южнорусских степей, их самодостаточную гибельность для одиноких, грязных, уставших людей, гниющих в бесполезности существования по собственной воле.

Колышется ли в бэкграунде «Степь» Антона Чехова? Безусловно. Вплоть до ощущения травестирования натурной чеховской лирики. «Натуризм» Васякиной имеет другую природу и старается отцепить корни от почвы русской литературоцентричности прошлого. Это уже не литература, а письмо, что-то пространственно-процессуальное, фиксирующее новые отношения слова с реальностью, аудитории со словом.

Впрочем, в этом романе, как уже было отмечено в начале, Васякина меняет координаты. У повествования появляется адресат. Он добавляет письму некоторой старомодности, актуализирует читателя-собеседника. Героине требуется непосредственным обращением удержать внимание читателей-наблюдателей и в то же время сформировать им маску. Нарочито грубоватая, разговорная интонация сразу же лишает адресата какого-либо социального статуса и формирует ему гендер. Это подружка, с которой делятся самым сокровенным небрежно, предлагая этакое «панисестринство». При этом, конечно, реципиент лишен голоса и права на позицию, кроме одной – перестать читать.

Формирует ли Васякина в романе какую-то принципиально иную по значимости картину мира? Пожалуй, это уже привычный запрос на фиксацию постсоветской действительности, оставившей токсичные следы на фрустрированных личностях современных тридцатилетних. Это и стремление удержать от мифологизации и романтизации, и в тоже время выработка общецехового нарратива, который письменной коркой осядет на теле российской прозы.

Проблема, кажется, в том, что если не рассматривать письмо как систему знаков и триггеров для выявления сопричастности адресата к транслируемому нарративу, то структурно текст зияет пустотами. Они порождены интуитивным чувствованием создателя с опорой на частный опыт, отшлифованный не методологией, но практиками. Текст сформирован тренировками, подстроенными под параметры индивидуализированного сознания. Некий биомеханический комфорт отказывается от конструктов, догматов, укореняющих литературу на ее привычном месте. Это ближе к культуре блоггинга с купированной рекреационной функцией.