Kallocain

Когда я говорю, они слышат сами себя. Когда я движусь и существую, они начинают бояться самих себя.

Улыбка была усталая и беспомощная, он ни к кому ее не обращал, он все время сознавал свое полное одиночество и отдавался ему, ища в нем успокоения, как бредущий по ледяной пустыне обессиленный путник отдается сковывающей дремоте, хоть и понимает, что никогда больше не проснется.

Разве не удивительно, что все на свете, даже правда, теряет свою ценность, как только становится прину-дительным?

Но порой, когда я сижу на тюремных нарах, закрыв глаза, мне удается увидеть мерцание звезд и услышать ветер, как в ту ночь, и я не могу — я не могу избавиться от разворачивающейся в моей душе иллюзии, что я тоже созидаю новый мир.

Мы ужесточили надзор, это не дало нам чувства безопасности, а сделало нас тревожнее. Страх и тревога порождают импульсивное желание причинять боль ближнему. Известно, что дикий зверь нападает, когда чувствует угрозу и не может убежать. Если в нас поселяется страх, единственным выходом для него становится упреждающий удар. Это трудно, мы же не знаем, куда бить...

Священный и необходимый фундамент существования Государства — наше обоюдоострое и обоснованное недоверие друг к другу.

Мы не стремимся к организации. То, что органично, не требует организации. Вы строите снаружи, мы строим изнутри. Когда вы строите, то используете себя вместо камней, но потом разваливаетесь, обрушиваясь внутрь. Мы строимся изнутри, подобно дереву, и мосты разрастаются между нами, мосты не из мертвой материи и мертвого принуждения. От нас исходит животворящее. В вас проникает безжизненное.

— Не спрашивайте, — произнес он. — У нас нет названия, нет организации. Мы просто есть.

— Как же вы «есть», и о каких «мы» идет речь, если у вас нет ни названия, ни организации? Так кто вы?

— Нас много, очень много. Но я знаю немногих. Я видел многих, но почти никого не знаю по именам. Зачем нам это знать? Мы знаем, что это мы.

Когда ты умираешь, ты можешь вести себя как угодно, и никто не может тебя остановить.

Мы принимаем и одобряем мысль о том, что если отбросить технические знания, то значительная часть так называемой культуры это не более чем предмет роскоши пригодный лишь для тех времен, когда никто и ничто не будет угрожать нам. Если только эти времена вообще когда-нибудь наступят.
Простое поддержание человеческого существования и неустанно развивающиеся военно-полицейские функции - вот суть жизни империи. Все остальное побочные продукты.

...и не думайте, пожалуйста, будто я исхожу из интелегентского предрассудка, что Империя существует для нас, а не мы для Империи. Я только хочу сказать, что отношения каждого отдельного индивидуума к Империи определяется двумя моментами: материальными потребностями и интересами собственной безопасности.

Если бы ее фундаментом служило людское доверие - Империя вообще не возникла. Священная и необходимая основа существования Империи - это взаимное и обоснованное недоверие друг к другу. Тот, кто ставит под сомнение необходимость этого недоверия, тот ставит под сомнение сами принципы на которых базируется империя.

Так, мы молча вошли в свою комнату. Наша горничная уже успела накрыть на стол и привести детей с домовой детской площадки. Мы с Линдой дружески поздоровались с ней. Мы вообще были с ней в хороших отношениях, потому что она была аккуратной и симпатичной девушкой. А не потому только, что долг предписывал ей, как всем вообще горничным, еженедельно подавать раппорт о нашей семье.

Но вместе с боязнью очутиться в одиночестве где-то в моей душе мелькнул проблеск надежды – а вдруг она и вправду умерла бы? Ведь это решило бы все проблемы. Но в таких мыслях я сам не хотел себе признаваться и в каком-то бессильном гневе крепко прижал ее к себе.

«И я, как Линда, хотел вернуть пору иллюзий, когда верилось, что рай за стеной можно завоевать»

...он все время сознавал свое полное одиночество и отдавался ему, ища в нем успокоения, как бредущий по ледяной пустыне обессиленный путник отдается сковывающей дремоте, хоть и понимает, что никогда больше не проснется.

Но страдания, которые привлекают подлинных героев, должны: а) достойно выглядеть, б) быть целесообразными. Стремление чувствовать и осознавать свое «я» исключительно как инструмент для достижения высшей цели есть движущая сила всей жизни тех героических натур, о которых я говорил.