Холодные глаза

Друзьями мы не стали, но общались неплохо, и конфликтов между нами за все это время ни разу не было. Просто потому, что парень ко всему подходил с позиций религии. Я даже завидовал ему, его спокойствию. Мне кажется, жить намного легче, когда веришь во что-то и понимаешь для себя, что истина, а что ложь. Без каких-либо аргументов. Например, когда мне месяц назад предложили написать хорошую статью о местном депутате за сто тысяч рублей, я взял несколько дней на раздумья и отказался. А Мансур (муж Асии) отказался бы сразу. И не было бы никаких размышлений, сомнений. Если бы я знал, что через пару дней откажусь, то сделал бы это сразу, а теперь в глазах нескольких коллег я выглядел как парень, у которого есть какая-то цена. Хорошо жить, когда знаешь, что плохо, а что хорошо. Когда, не задумываясь, отсекаешь запретное и покорно принимаешь все удары судьбы, зная, что они тебе предначертаны. Хорошо, когда есть во что верить, и тяжело, когда сомневаешься.

– Что я… Он такой активный был, как будто чтобы все знали, что он приехал в село, понимаешь? – Я кивнул. – Он мог дать деньги на садака [благотворительность], на ремонт мечети, на дорогу. Но мы всегда об этом узнавали. И не потому, что об этом говорили люди, понимаешь?
— Потому что он говорил, – подсказал я, и Абдурахман кивнул.
— Он не мог… ну… как сказать… он не мог сделать хорошую вещь и отпустить. Он хотел, чтобы об этом рано или поздно все узнали, поэтому мог через неделю или месяц это случайно сказать. Знаешь, как говорят? Давай садака так, чтобы одна рука не знала, что делает вторая. А он… по-другому делал. И своих девочек он расхваливал. Так говорит моя жена. Видишь? Даже до их женских ушей доходило то, что он говорил о девочках. У нас не принято рекламировать дочерей. Это женские дела и разговоры. Ты можешь показать своего сына, сказать, какой он молодец, не при нем, конечно, а так, в своем кругу. Но девочки должны быть скромными, что надо, мы сами узнаем, спросим – а тут получается, что он сам их скромность… ну это… как сказать? Раздавал людям, – кое-как завершил Абдурахман.

Оказавшись в номере, я просто сел на кровать и примерно полчаса смотрел на свое тусклое отражение на выключенном экране старого телевизора. Оно имело причудливый вид. Ноги сплющились, тело вытянулось в форме вазы, а голова, в зависимости от моих раскачиваний, пружинила до потолка и обратно. Я подумал, что, наверное, таким и являюсь сейчас внутри. Видимо, так и выглядит профдеформация в особо сложных видах деятельности. Некая сила, рвущая на части, сминающая, скручивающая в пружинку, и все эти процессы происходят исключительно внутри тебя. А что снаружи? Просто усталый задумчивый взгляд в никуда.

"Я всегда хотел курить, тяжело это объяснить, но я считал это крутым. Это не наивные детские мысли, будто курят только взрослые и для того, чтобы повзрослеть, и я должен курить. Нет. Я понял это к двадцати. У меня не было особенно нервной работы, чтобы захотеть курить, мне просто всегда нравился образ задумчивого курящего мужика. Эдакий классический детектив в плаще, глядящий на какой-нибудь ночной Чикаго и размышляющий об очередном раскрытом деле. Не то что тот жирный засранец в кожаной куртке из девяностых."