Тиль молчал, закрыв лицо руками. Казалось, он уже ничего не слышал. А Клаус, отложив инструменты, смотрел в тёмное окно с отражением круга света под абажуром, прислушивался к негромким голосам из спален, где Марта укладывала младших, и думал о юной фройляйн с серыми глазами и тёмно-пепельной косой, которую она так и заплетала по-русски, не поддавшись немецкой моде. Он не знал, что делал бы, окажись сам на её месте. В шестнадцать лет ей приходится выбирать между любовью и… любовью. И это невозможный выбор, перед которым ставит человека война.

– Что Родина сделала?! – вдруг закричала Наташа. – Родина меня ПРОСТИЛА? За что?! За то, что она сдала нас фрицам без боя? Что дала угнать в рабство?! За это она меня ПРОСТИЛА? За то, что три года… три года… – Голос сорвался. Марьяна обняла её, но Наташа рыдала, била кулаками по её рукам, уже бессвязно выкрикивая что-то. – …Простили… как они смеют нас прощать?! Как они смеют? Мы кто? Это они нас предали…

Марьяна изо всех сил пыталась сдержать Наташину истерику.

Помертвевшая Уля, закрыв рот ладошкой, уставилась на объявление и, кажется, видела только одно: «в интересах их будущего все такие браки должны быть немедленно расторгнуты».

Валя тоже глядела на лист, которому только что так радовалась, и слова, казалось, били её наотмашь: «…подлежат возвращению… Родина вас простила… браки должны быть немедленно расторгнуты…» Что это? Они, столько пережившие в оккупации и годами жившие в неволе или, как Валя, чудом спасённые… виноваты? В том, что их тогда, три года назад, отдали на растерзание или милость врагов?

– Она была хорошая женщина, моя жена. На тебя похожа. Внешне. Но очень… как бы это сказать понятно… очень немка. Правильная, сдержанная, аккуратная, хозяйственная. Она была на десять лет моложе меня и хотела делать карьеру. И не хотела детей. В шестидесятые это у нас было очень популярно: женщина может делать карьеру, и нельзя запирать её в кухне… Я и не собирался запирать, но детей хотел. А ей было нужно сразу всё – карьера, светская жизнь, положение жены молодого профессора, только не дети. В конце концов обоим это надонадоело, и мы разошлись. Через десять лет. Мирно разошлись. Я остался со своей химией, а она – со своей карьерой модного журналиста.

– И что, ты больше не женился?

– Не сложилось как-то. Жениться просто ради женитьбы больше не хотелось, а влюбиться настолько, чтобы что-то менять в жизни ради другого человека… не случилось. Я и женился-то, когда мне уже тридцать два было. А развёлся – и вовсе за сорок. Так и живу в обнимку с наукой. …Ты уехала, и я, знаешь, учиться стал как сумасшедший. Помнишь, когда война кончилась, мне уже девятнадцать было, а за спиной – восемь классов народной школы. Как только стало возможно, я бросился навёрстывать. Школу экстерном закончил, в университет поступил, диссертацию защитил.
Работал параллельно. Теперь вот лабораторией руковожу.

– Какой?

– Лекарства разрабатываем. Новые. И преподаю. У меня хороший дом, хотя по нашим меркам – маленький, есть приходящая домработница и золотистый ретривер. Старый уже.

– Ретривер? Это кто?

– Собака такая. Большая, добрая, с висячими ушами. Ты наверняка знаешь таких, просто могла слово немецкое не слышать. Я Зигфрида уже взрослым взял, когда его со службы списали. Он служил на таможне – наркотики искал… а какой-то гад прыснул ему в нос перечным баллончиком, и он нюх потерял. Вот мне и предложили молодого умного пса. Мы подружились.

– А! Поняла. Рет-ри-вер, – произнесла Валя по-русски. – У нас эти собаки тоже так называются.
А у меня две собаки… как это… без породы.

– Дворняги?

– Да, так… А больше никого. Я детей иметь не могла. Горевала очень об этом. Но муж ни разу… плохо не сказал, не обижался. Понимал, что война – она никого не щадила.

– Почему – война?

– Я домой добиралась из Германии и застудилась сильно. Нас тогда американцы из лагерей для перемещённых лиц в своей зоне довозили до советского фильтрационного лагеря на границе. В хороших вагонах везли, с бельём, с отоплением, с чаем, не то что в сорок втором… Кормили нормально. А дальше в фильтрационном лагере страшно было: опять проверки, допросы… А потом надо было ждать, когда эшелон в наши края пойдёт, или – добирайтесь сами как знаете. Мы с Наташей нестали сидеть в лагере. Очень уж домой хотелось. Как документы получили, так и бросились в дорогу. Добирались… на чём могли. Часть пути ехали на открытых платформах с углём. Октябрь на дворе. Холодно. А мы влезли на кучи угля, укрылись… этим… как называется… чем уголь закрывают…

– Брезентом?

– Да, наверное, так… и держимся изо всех сил, чтобы не сдуло. Километров триста так проехали. Вылезали – смех один – чумазые, чёрные, лохматые, как черти! Ели – что с собой было, что меняли на станциях на американский табак из пайков: хлеб, яблоки какие-то… не помню уж. Вот и застудилась. А дома не до лечения было.

Тиль не заметил, что изо всех сил сжимает Валины руки.

– Ты добралась домой… и?..
– И никого. Брат, говорят, погиб в партизанском отряде где-то в горах, мама умерла от тифа в сорок четвёртом. Соседи сказали. Отец на фронте пропал. Тогда, знаешь, считалось, что если пропал без вести, если в списках погибших его нет, то и пенсия за него не полагалась… и считалось, что он, может, и не погиб, а мало ли… в плен попал. В общем, не очень это было хорошо. Лучше бы погиб. Квартиру нашу заняли другие люди, у кого своя сгорела. Вот я и пошла работать и доучиваться. В общежитии жила. Никому мы старались ничего не рассказывать.

…Они говорили и не могли наговориться. Время от времени замолкали надолго. И висел в тёмном ночном воздухе вопрос, который никто из них не решался задать: ты меня помнила? ты меня помнил? И обоим хотелось надеяться, что отзовётся ответом:
я помню тебя всю жизнь… я жду тебя всю жизнь.

В ту ночь они так и не произнесли это вслух. Слишком многое было позади – война и испытания, друзья и враги, свои и чужие решения… и целая жизнь, прожитая друг без друга в разных мирах. Но каждый верил, что, если два человека очень хотят понять друг друга, у них получится.

Москва 2015–2020

Любимые мои мама и папа! Я пишу вам письмо, которое никакая почта не доставила бы. Оно осело бы в мусорной корзине цензора. Посему я решил отправить его со своим раненым собратом. Вы его знаете – это Фриц Заубер. Его подлечили, но на фронт он не вернётся. И ему, считайте, повезло: уехать на родину без ноги и с осколком в спине – не самое худшее, что может быть здесь. Каждый день приносит нам огромные жертвы. Мы теряем наших людей, а конца этой бойни так и не видно.
Мы надеялись, что до Рождества вернёмся в Германию, что Сталинград в наших руках. Какое же великое заблуждение! Сталинград – это не город, это ад! Он превратил нас в толпу полумёртвых замороженных существ. Каждый день мы атакуем. Но даже если утром мы продвигаемся на двадцать метров, вечером нас отбрасывают назад. Русские будто сделаны из железа, они не знают усталости и страха. Матросы на лютом морозе идут в атаку в тельняшках. Физически и духовно один русский порой может быть сильнее целого отделения!
Русские снайперы и бронебойщики не иначе как ученики Бога. Они подстерегают нас днём и ночью и не промахиваются. Пятьдесят восемь дней мы штурмовали один-единственный дом. Один-единственный дом! Напрасно штурмовали… Никто из нас не вернётся в Германию, если только не произойдёт чуда… Время и Бог перешли на сторону русских.
Ясно одно: нас ждёт совсем не тот финал этой кампании, который нам обещали.
Думаю, что каждый немецкий солдат найдёт себе здесь могилу. Если останется ещё кто-то, кто раскопает эту мёрзлую землю, чтобы похоронить нас. Эти снежные бури и необъятные поля, занесённые снегом, сами по себе уже наводят смертельный ужас. А русских просто невозможно победить.
Этот народ нельзя описать несколькими словами. Чтобы описать русских, надо использовать все существующие слова одновременно. Я готов сказать, что они мне нравятся, при этом они мне НЕ нравятся, я перед ними преклоняюсь, я их ненавижу, а порой они меня трогают до слёз, я ими восхищаюсь и откровенно боюсь! При этом я вынужден признаться себе, что эта страна с каждым днём становится мне всё милее. Что-то есть в этих необъятных просторах и в невероятных людях, которые будут биться до последнего – нет, не патрона, а мгновения жизни. При этом, ненавидя оккупантов, они готовы подобрать и вы́ходить в убогой деревне раненого врага или разделить свой кусок хлеба с пленным. Я видел такое своими глазами. Поверьте, это не экзальтация и не мои выдумки. Что-то здесь есть, что заставляет меня думать: я хотел бы в другой жизни быть частью этого народа.
Но одновременно боюсь даже представить, что будет с Германией, если там окажутся русские. Они умеют ненавидеть.
Мои дорогие! Это письмо может оказаться последним. —
Голос доктора задрожал. Он замолк, но потом всё-таки дочитал.

– Я уже не верю в чудеса. Знаю, что однажды вы подумаете: «Зачем мы отпустили его на эту войну?» Не казните себя – у вас не было выбора. Я не мог прятаться от армии всю жизнь, а кто же знал, что эта история с Россией обречена на провал… Но теперь мы здесь, на Восточном фронте, уже понимаем, что это только вопрос времени.

Передайте Ильзе Штрауб, что я любил её. И хорошо, что мы не поженились до войны! Может быть, у неё сложится другая жизнь.
Я люблю вас.
Гюнтер
22 декабря 1942 года, Сталинград