Цитаты из книги Манюня

папа всю жизнь такой — он считает, что любая обида лечится только смехом

Синний корандаш потеряла. поэтаму небо зеленое, но это ничево. Конец.

мы отлично знали, что после «Капитала» они переходили на Ленина, и тут начиналось самое страшное. — Самозванец и убийца! — грохотал мсье Карапет. — Великий мыслитель и запутавшийся человек! — не соглашался мой дед. — Разбазарил наши земли! — Восточную Армению спас! — Расстрелял царскую семью! — Он хотя бы имел смелость признавать свои ошибки!

...как водится в кругу уважающих себя электриков, полез в грозу чинить столб высоковольтных линий.

На первый взгляд мы были безвредными девочками, это я вам гарантирую.

— Грудь моряка, жопа индюка!

Манька отодвигает меня рукой и оборачивается к веранде. Застывшим Маниным лицом вполне себе можно колоть орехи или вбивать аршинные гвозди в бетонную стену.

Она торжественно вручила мне пакет с нашим семейным альбомом и коробкой конфет для Ба. Пакет был невероятно красивый — ярко-голубой, с одиноким красавцем-ковбоем и надписью «MARLBORO». Таких пакетов у мамы было несколько, и она берегла их как зеницу ока для самых торжественных случаев. Кто застал дефицит советской поры, тот помнит, сколько сил и неимоверной смекалки нужно было затратить, чтобы достать такие полиэтиленовые пакеты.

— Бедный Акоп, — сокрушалась она. — Теперь ему придется продавать мотоцикл, чтобы отремонтировать его. — Это как? — Я тоже не очень поняла, но он бегал вокруг мотоцикла и приговаривал — теперь, чтобы его отремонтировать, надо продать.

— А я села голой попой на раскаленный металлический табурет. Он под солнцем раскалился, а я села. И потом меня возили в больницу на перевязки, — похвасталась я. — А чего это ты голой попой на табурет села? — Дура была, — победно доложилась я. — Гыгыгы, — покатились девочки.

Уж не знаю, чем бы закончилось это беспощадное противостояние, но случилась великая радость — истерзанная бессонницей Маня раскинула мозгами и придумала отличный способ борьбы с комарами. Для этого нужно было вытащить из пододеяльника одеяло, нырнуть в конверт, растопырить по углам руки-ноги наподобие морской звезды и, обхватив себя крест-накрест руками, лечь в постель. Ткань хоть и пахла невкусно сыростью и хозяйственным мылом, но надежно защищала от озверелых насекомых.

— Товарищ Маргарита, а Эдик свои козявки ест! И еще какие-то ягоды с этого куста поел. Это что за ягоды? Небось ядовитые? — Эдик!!!! Выплюнь немедленно! У тебя живот будет болеть!!!! — А желуди есть можно? — Не знаю. Наверное, можно. Только они горькие. — Ничего. Я поем.

Товарищ Анжела, а Само откусил кусочек гриба! — Само, выплюнь мухомор, он ядовитый! — Я голодный!

— Её нету, она, наверное, в туалет пошла, давайте мы вам вожатую позовем, пока товарищ Алина какает. — Хмхм, нельзя так о взрослых говорить, — проснулся в папе Ян Амос Коменский. — А что, взрослые не какают? — дружно поинтересовались дети. — Ну почему же, какают, конечно. — А почему тогда нельзя об этом говорить?

Потом зазвенел телефон, и мы рванули отвечать. После небольшого мордобоя трубку все-таки подняла я. — Але! — Сделали, — раздался таинственный шепот. — Что сделали? — Клизму.

— Нет у меня никаких генов, — возмутилась она. — Конечно, нет. У тебя не гены, а пургены, — заключил папа и скорбно сложил на груди руки.