Цитаты из книги Русская готика

Вино называлось "Монастырская изба". По нашим голодранским оценкам, это напиток высшей пробы: сами боги спустили его людям на землю

Рассвет... Воздух пропитался целительным озоном настолько, что, казалось, мог поднять мёртвого из могилы - таким свежим и волнующим он был

Трудно быть компетентным в ночную смену в продуктовом ларьке

Судьба его катилась, как смазанные сани на Рождество: с гиканьем, песней, и самогон тёк из тех саней рекой

Откуда взялся дядя Яша в нашем маленькой городке, одному Богу известно. Его печальные южные глаза, полные Моисеевой тоски, сверкали как два бриллианта среди наших раскосых монгольских глаз. В них плескался Завет, Исход и мычали верблюды. В наших же жила северная тоска.

Слова как медовые кренделя вылетали изо рта его: пряники и завитушки, хоть подбирай и ешь.

Хоронили крокодила всем селом. Долго вспоминали о нём. Думали изобразить его на сельском гербе, да только сделать этого не дал областной центр: – Вы чё, охренели там в своём Вознесенском? Крокодила?! На сельский герб?!

Это была пасторальная мордовская картина: крокодил преследует местных жителей в селе Вознесенском на берегу реки Мокша.

Но больше всего ему нравилось, когда звали его "Батюшко" – протяжно, растягивая последнее "о". Батюшко. Как круглый калач. Как яблоко. Как Русь, серафимы и благодать.

Было очевидно, что после такого удара соперник Кабелина уполз в дремучий лес умирать.

Обезьяна превращалась в человека, раздвигались материки, исчезали цивилизации, не эволюционировал только крокодил. Природа изначально сделала его совершенным.

В графе "статус" на личной странице Витька стоит дикий мужицкий девиз: "Трахаю всё, что движется!" По всему видно, что второй срок даётся Витьку нелегко.

От воспоминаний о том, как чужие руки щупали мамкины украшения, его самого передёргивало – казалось, от прикосновений этих золото чернеет и истончается и развеивается по ветру невидимый дух отца.

Мы писали песни с названиями вроде "Зомби атакуют работников ТЭЦ в день получки" – безусловные лютейшие хиты.

Настя немедленно взялась за исправление Лёхи. Для начала она сводила его в парикмахерскую, где работала её тётя. Молодецкие кудри – гордость любого школьника и металлиста, который разрисовал логотипами ACDC не одну тетрадь, – упали мёртвые на пол. Это было уже что-то: Лёха собственным примером показывал, что за секс придётся отдать многое. Глядя на него, мы даже на короткое время поостыли: нам не дают, это плохо, но зато хоть волосы остались при нас – это хорошо.

Но Цыгана абсолютно не волновало, есть ли у него слушатели и нравятся ли им его истории. Он был как радио – с той лишь разницей, то радио можно выключить из розетки, а Цыгана нет.

От завести мне сделалось плохо. Сто пятьдесят шесть бутылок "Монастырской избы" корчили мне рожи. Моральный выбор "девочка или подвал" резко дал крен в сторону подвала. "Девочки у меня ещё будут, – подумал я. – А "Монастырская изба" никогда".

Из всех мальчиков в лагере самые большие яйца носила интернатовская Оксана.

С губы его свисала сигарета. Повсегдашнему блестел осколком луны православный крест – подмога честного коммерсанта.

Душа наша мордовская любит, чтоб было как в былинах и житиях. А оно и прет, откуда не ждешь. Прорастает вдруг из мрака дел наших, из кривых тел, из худых пальто и косых улиц, из домов на курьих ножках, из зеленых болот, из зала суда в деле об убийстве или просто через плеши в асфальте начинают вдруг переть дуро̀м свет и святость.