Nothing

Мысль казалась верной, лишь пока была у меня в голове.

— Вот скажите, почему так важно научиться говорить «пожалуйста», «здравствуйте», «спасибо, очень вкусно», «спасибо за прекрасный вечер», «как у вас идут дела», когда никто из нас скоро никуда уже не пойдёт и все прекрасно знают. А вместо этого можно просто сидеть здесь, есть сливы, наблюдать ща движением Земли вокруг Солнца и тренироваться быть частью ничего.

— Почему сразу не признать, что никакого смысла нет, и не начать наслаждаться ничем, которое существует?

— Если доживёте до восьмидесяти лет, тридцать из них проспите, чуть более девяти лет будете учиться и делать уроки, а потом почти четырнадцать работать. Вы уже потртаили большн шести лет на детские забавы, а потом, придётся как минимум двенадцать лет убирать, готовить еду и заниматься своими детьми, так что жить вам потом останется максимум девять лет.

Не знаю, зачем вообще собирать все эти сведения, обнаруженные другими. Ведь их достаточно, чтобы любой еще не повзрослевший и не открывший что-то для себя человек пал духом. Но взрослые обожают собирать сведения, чем больше, тем лучше, и наплевать, что это знания других людей и все черпают их лишь из книг и газет.  

— На земле живёт шесть миллиардов человек. Это слишком много. Но к две тысячи двадцать пятому году будет восемь с половиной миллиардов. Лучшее, что мы можем сделать для будущего планеты, — это умереть!

...эта каша у нас в голове, или же мы просто потеряли часть тела, которая крепится на шее.

— Почему тогда все делают вид, будто очень важно то, что на самом деле не важно, и в то же время из кожи вон лезут, чтобы показать, как неважно то, что на самом деле имеет значение?

— Место, в котором я нахожусь, — ничто. И лучше уж быть в нём, чем в месте, лишённом смысла!

Здание было таким серым, уродливым и несуразным, что у меня едва ли не перехватило дыхание; казалось, словно школа — это жизнь, а жизнь не должна быть такой, но таковой являлась.