Nothing

Мысль казалась верной, лишь пока была у меня в голове.

— Вот скажите, почему так важно научиться говорить «пожалуйста», «здравствуйте», «спасибо, очень вкусно», «спасибо за прекрасный вечер», «как у вас идут дела», когда никто из нас скоро никуда уже не пойдёт и все прекрасно знают. А вместо этого можно просто сидеть здесь, есть сливы, наблюдать ща движением Земли вокруг Солнца и тренироваться быть частью ничего.

— Почему сразу не признать, что никакого смысла нет, и не начать наслаждаться ничем, которое существует?

— Если доживёте до восьмидесяти лет, тридцать из них проспите, чуть более девяти лет будете учиться и делать уроки, а потом почти четырнадцать работать. Вы уже потртаили большн шести лет на детские забавы, а потом, придётся как минимум двенадцать лет убирать, готовить еду и заниматься своими детьми, так что жить вам потом останется максимум девять лет.

Не знаю, зачем вообще собирать все эти сведения, обнаруженные другими. Ведь их достаточно, чтобы любой еще не повзрослевший и не открывший что-то для себя человек пал духом. Но взрослые обожают собирать сведения, чем больше, тем лучше, и наплевать, что это знания других людей и все черпают их лишь из книг и газет.  

— На земле живёт шесть миллиардов человек. Это слишком много. Но к две тысячи двадцать пятому году будет восемь с половиной миллиардов. Лучшее, что мы можем сделать для будущего планеты, — это умереть!

...эта каша у нас в голове, или же мы просто потеряли часть тела, которая крепится на шее.

— Почему тогда все делают вид, будто очень важно то, что на самом деле не важно, и в то же время из кожи вон лезут, чтобы показать, как неважно то, что на самом деле имеет значение?

— Место, в котором я нахожусь, — ничто. И лучше уж быть в нём, чем в месте, лишённом смысла!

Здание было таким серым, уродливым и несуразным, что у меня едва ли не перехватило дыхание; казалось, словно школа — это жизнь, а жизнь не должна быть такой, но таковой являлась.

— Если на что-то стоит сердиться, значит, чему-то стоить радоваться. Если чему-то стоит радоваться, что-то имеет смысл. А это не так! — И завопил ещё громче: — Скоро все вы умрёте, вас забудут, вы превратитесь в ничто, так что начаинайте готовиться прямо сейчас!

Ничто не имеет смысла,
я давно это знаю. Поэтому
ничего делать не стоит,
мне сейчас это стало понятно.

И я знаю, что со смыслом шутить не стоит.

Ведь так, Пьер Антон? Так?

Пепел мы собирали руками.

А затем плотно закрыли ёмкости с сероватой массой — это было всё, что нам осталось от смысла.

Седьмой А стоял полукругом перед Пьером Антоном.

Носы сломаны, брови рассечены, зубов не хватает, опухшие губы разбиты, под глазами фингалы, одно ухо наполовину оторвано. Некоторые, казалось, едва держались на ногах. Все были перепачканы кровью и покрыты опилками. Но не это привлекло моё внимание. То, что я разглядела, - ненависть.

Ненависть. Больше ненависти. Все против всех.

Каждый раз, улыбаясь и смеясь, я вдруг понимала, как часто ещё буду плакать — этим же ртом и этими же глазами, пока они однажды не закроются, а затем смеяться и плакать будут другие, пока тоже не окажутся в земле.

Седьмой А не заметил ни обновления ни весны.
Какой смысл был в весне, если скоро наступит осень и всё, что сейчас проросло непременно увянет? Как мы могли радоваться зазеленевшему буку, возвращавшимся домой скворцам или солнцу, с каждым днём поднимавшемуся в небе всё выше? Ведь скоро всё повернётся и будет двигаться в обратном направлении, пока не стемнеет и не похолодает, а на деревьях не останется ни цветов, ни листьев. Весна просто напоминала: нас тоже скоро не станет и всё тут.

Люди ходят в школу, чтобы устроиться на работу, и работают, чтобы от неё отдохнуть. Так почему бы не отдыхать с самого начала? - прокричал он, плюнув в нас сливовой косточкой.

- Давайте кидаться в него камнями, - предложил Оле, а затем последовало долгое обсуждение: откуда брать камни, каких размеров и кто будет кидать, так как идея хорошая.
Хорошая, очень хорошая, лучшая.
Других у нас не было.