Залив девочек

Я оставалась одиноким ребенком в городе магического шоу, на котором никто никогда не бывал.

На ступенях слоем лежали сырые кустарники, сломанная мебель. Водоросли оплетали перила. Я думала, что это ножки морских человечков. Песок и мокрая земля покрывали первый этаж. В решётке лифта застряла кровать. На широкой внутренней террасе, где висят почтовые ящики жильцов, лежала перевёрнутая кабинка моторикши. Её желтые бока зияли среди древесных цветов спутанного разрушения.

А соседи, конечно, жаловались. Люди часто стонут, что бы ни случилось, не понимают, что пока они причитают, жизнь-то идет, и идет она прямиком к погребальному костру. Даже если за его дымом новое рождение, этого-то уже не вернешь.

Любовь родилась в бёдрах ночью, когда из всех цветов тек чёрный аромат. Я встала на рассвете, смотрела на перламутровый Бэй, на неподвижные лодки, тёмные силуэты грузовиков вдоль пляжа.

По дороге на юг я видела, как они спят, раскинув руки, на бетоне станций; видела их в камлающем Мадрасе, городе, что пережил немало бедствий. Они говорили со всех сторон, голосами, которые можно трогать. Слова их записывались сразу, там, в зеленоватых отблесках, которые небоскребы роняли на сонное утро.

Знаешь, Таил, хоть ты и не одобрял религиозность, но чем больше людей уходило, тем сильнее я верила в Бога. Хотя бы Бог никуда от меня не денется.

Под белым небом горного штата проникало друг в друга прошлое и будущее. Тут они и прошли мимо террасы, девочки, девушки, женщины и одна старуха с линялыми глазами. Прошли, задумчивые, и исчезли в проулке за мечетью.

Когда я смотрю на цвета ночи, беспокойный голубь бьется в груди: фиолетовый воздух у креста базилики, над городом – бархатный синий, с золотистой каймой возле крыш и мерцающими точками самолетов. Бэй, как расплавленный винил, и сапфировая полоса там, где потух закат.

Я поняла, что нужно стареть не так, как сейчас стареют: с подтяжками лица и попытками изображать молодых. Нужно стареть, как это делают звезды, листья деревьев, звери: просто. Звезды гаснут, листья становятся почвой, и звери уходят в джунгли, чтоб уснуть.

Над нами лежала перевернутая чашка неба, полная густого и пышного молочного пара. Мама, чтобы я не боялась, чтобы не бояться самой, рассказывала...

У глаз клубится густой пар, словно кто-то таскает передо мной кастрюлю с горячим самбаром. В этом паре я нахожу детей на ощупь по запахам и голосам.

Был сезон, когда маринуют манго. Я пришла в Башню, села на пол кухни и принялась очищать плоды.

Так всегда бывает: страшно на берегу, а когда ты уже в море - не страшно.

Только в автобусе он вдруг очнулся, хлопнул в ладоши и улыбнулся. Я посмотрела в его медовые глаза, похожие на пляжи и джунгли Кералы, по которым несется утреннее солнце. Мы засмеялись. Свет его глаз разлился во мне, я стал такой, какой бываю с девочками: веселой и чуть строгой. Предрассудки в моей голове бережно стирала любовь.

Часто бывает так: парень готов жениться, но его родители отклоняют даже самую милую и добрую девушку из-за того, что у нее нет настоящей семьи. Люди думают, что девушки из приюта холодные и недоверчивые. Господи, они не знают, какие наши девочки щедрые, сильные, добрые и любящие! Как серьезно они относятся к браку, потому что все, что они ждали в своей жизни, - это семья.

Я бы нарисовала девушку, которой не дозволено входить в комнату для пуджи из-за обычного отторжение эндометрия.

«Дом моей мамы прямо напротив. Иногда мама передает мне с крыши муку или яйцо. Свекровь не любит, чтоб я ходила к маме. Если я иду к маме, она ссорится со мной. Я не хочу этого, я не хочу ссор»стр.35