Мы жалуемся на свои облезлые хрущёвки, на низкие зарплаты, на высокие цены и вечные семейные дрязги.

А где-то далеко-далеко, за пределами нашего такого невыносимого быта живут дети-инвалиды. От них отказались родители. Про них забыло общество. Вся их жизнь - тюремного вида интернаты и издёвки врачей. Их смерть - радостная новость для санитаров. Их можно избить, изнасиловать, заморить голодом - никто и не заметит.

Няньки, бывало, так и кричали: "Слышь, для тебя новый массажер придумали, чтоб горб исправить. Знаешь, как называется?" Я отвечал: "Нет", а они: "Могила!" - и смеялись до колик.

Это история двух интернатовских "братьев" - горбуна и мальчика с изуродованной головой. Всё детство они провели с даунами и аутистами. О том, что такое деньги, работа, семья знают лишь по наслышке. Попав в наш мир, они теряются, хоть и обладают недюженными талантами.

Но есть место за пределами и нашего и ихнего мира - там стоит тёмный колодец и огромная лающая собака гремит цепью. И, если правильно провести ритуал со своими ногтями, можно туда попасть и узнать будущее. Главное - следить, чтобы собака не сорвалась с цепи.

Открываешь книгу, читаешь, ищешь связи. С современной отечественной литературой всегда так - почитав уже Сорокина, Мамлеева или, прости Господи, Пелевина, в дальнейшем своем путешествии по текстам новейшего времени только и делаешь, что ищешь соответствия, связи, пересечения. Будто бы имеет место факт некоего вырождения - вещи Золотого века ценны сами по себе, в Серебряном веке они уже вязнут в межличностных отношениях между авторами, в Медном (давайте введем сейчас новый термин!) к этому добавляется идеологическая подоплека, а теперь, в веке Железном, будто бы ни один текст не может претендовать на исключительную самобытность. Но так ли? И до́лжно ли?

Елизаров, бесспорно, связан с иными текстами как никто, крепко связан. Круговая порука русской новейшей литературы: текст как ритуал, текст, ломающийся порой композиционными взрывами - вот он Сорокин. Мрак и хтонь, метафизические бездны, всматривающиеся в нас без нашего разрешения - вот он Мамлеев. Но стоит ли так пристально вглядываться в эту преемственность, особенно в случае, когда это явно вредит восприятию текста (в том смысле, что буквально принижает его в глазах читателя)? Чем позднее стоит творчество автора в истории современной словесности, тем более преемственность обретает скорее характер эпигонства. Потому лучше не будем вглядываться туда, пускай лучше в нас дальше всматриваются.

Что с того, что в сравнении даже с неофициальным искусством 60-х и далее у нас теперь труба пониже и дым пожиже? Не будем отказывать никому в самобытности: Елизаров, очевидно, самобытен. Дискурс детского жестокого фольклора он перелопачивает совсем в других плоскостях, нежели Масодов (и опять неймдроппинг, и опять зачем-то возникают другие фамилии). Короткие миниатюры, практически хармсовского толка (да сколько можно, в конце концов), пионерские страшилки для постаревших сердцем и телом детей, сплетающиеся в жесткую рогожку, которую вместе с Денисом из рассказов Драгунского забудут навеки под пыльной кроватью.

Конечно, не без просветлений: заглавная повесть сборника - несомненная удача. Хтонический роман воспитания о дружбе и любви, в котором дружба странно безмолвная, а любовь страшно больная. Где-то на уровне с "Ногтями" витают, оставляя за собой смрадный шлейф, "Сифилис" и "Гумус": находясь в начале, конце и примерно в середине сборника, три эти текста оказываются пиками нездорового удовольствия, всполохами несомненного странного таланта; думается, именно они дольше всего будут всплывать в памяти.

И все три несомненные авторские удачи сборника в чем-то похожи: несомненно народны в том смысле, что вбирают в себя истинно фольклорные представления о природе жизни и (как полагается) смерти; полные странным образом преломленных общечеловеческих и еще пародоксально выведенных авторских мифологем, построенные по принципу ритуалов, понятных только детям да юродивым кликушам; стоящие на пограничной полосе двоемирия, когда еще шажок - и окажешься в той самой бездне, с которой мгновенье назад играл в гляделки, и полетишь в осязаемую кожей черноту, слыша только, как рвется на цепи собака да стекают по станкам колодца капли темной жижи...

Оттого удивляешься наличию совсем уж необязательных зарисовок, в которых нет ни хулиганского, почти хармсовского обаяния "Голубя Семёна Григоренко", ни чудно́й мистерии "Жертвы", языческой ритмики "Элгхаша". Будто бы ритуальный пляс прерывается в какие-то моменты неловким топтанием на школьном Последнем звонке. В добрый путь, дорогие ребята!..

Возрадуйтесь! Возрадуйтесь вы, плетущие из только Вам подвластных нитей фантазии, философии, таланта, дара Слова, крепкую и красочную ткань современной русской литературы. Выгляньте из окон! Выгляньте из окон и улыбнитесь в сторону дородной Украины, где набирает на компутере свои плотные, добротные и монструозные рассказы ваш брат, Елизаров. Таких ногтей, как у него - способных впиться Ваш мозг и уж не выпускать его пока история сама сыто не облизнется - вы, пожалуй, ни у кого не встречали. Только не спешите кричать от страха - пусть вас сначала проберет от его циничного, охлажденного могилкой юмора, его чудовищно уродливых и мастерски собранных из этого уродства рассказов. Глубина и сила текстов поражает, а потом еще больше поражает ощущение, как будто он сам глумиться над этими самыми глубиной и силой. Тут не изведать. Тут верить надо. Просто верить в него, и ждать глобально откровения. Он может.

Знакомство Саши Глостера и Серёжи Бахатова впервые происходит в доме малютки в отделении восстановительной терапии, где они становятся лучшими друзьями. В шесть лет их переводят в интернат для слабоумных.
Они вполне нормальные, разумные дети с визуальными отклонениями: Саша - горбун, у Сережы мятой формы череп и бесконечные слюни. Бахатов всегда и везде утешается обкусыванием ногтей, ритуально сплевывая их на газету и, в зависимости от того, как они лягут делает выводы о будущем, а может, меняет его, подстраивая под себя. Саша открывает в себе потаенного музыканта, который живёт в его горбу и избливает боль и печаль касаясь черно-белых косточек рояля. На протяжении всего рассказа с ребятами происходят мистические и странные события. Жизнь их приводит в безумный мир "нормальных" людей, где на его фоне Саша и Серёжа воспринимаются вполне здоровыми, но за нормальность мира сложно поручиться, так как моральное уродство в "нормалных" людях превосходит уродства физические, которыми страдают наши герои.

У Елизарова прекрасный поэтический стиль повествования, несмотря на его лёгкость. Было невозможно оторваться, разве что когда немного подташнивало, приходилось отрывать глаза от текста. Я бы не стала называть эту новеллу трешовой, безусловно, в ней то тут то там проскакивали мерзости, но тем не менее, это весьма глубокое произведение со смыслом, которое каждый воспринимает по своему.

Очень противоречивый сборник получился у Елизарова... я начал не с "Ногтей", а где-то с середины, с каких-то маленьких рассказов. Это было что-то чернушное и абсурдное. Такое знаете... смесь спермы, говна и смерти. Даже складывалось впечатление, что первый блин комом, что нас кормят словоблудем, что всё это провокация и эпатаж, не более... Но затем втянулся... начал находить интересные сюжеты, приёмы... И автор, скажем так, заиграл новыми красками.

Возможно первоначально важную роль сыграло то, что я не особо был знаком с базисом, из которого вышел Елизаров... я не читал этих авторов, я не особо разбирался в специфике, да что тут говорить, я даже Сорокина изучал фрагментарно, не добрался ещё... и вот данной книге пришлось отчасти заполнить эту пустоту, в какой-то мере стать первопроходцем, а это незавидная роль, зачастую идущая рука об руку с непониманием.

Но так или иначе, книга не стала для меня проходной. Какими-то своими настроениями она меня всё же окутала. Какими-то сюжетными линиями наградила и дала повод их обдумать.

Да, пока для меня всё сумбурно и совсем неоднозначно. Но это только первая книга из планируемых девяти. Автор может и умеет писать и это, наверное, самый главный итог первого произведения.

Я дочитала ее только-только. Меня немного потряхивает, хочется плакать.
Такое удушающее откровение, я преклоняюсь перед автором. Глубина произведения потрясает. Внутри все переворачивается, чувствуешь себя покоренным. Это сумасшедшие эмоции, я очень давно не испытывала такого.
Тема инвалидности, даунизма, олигофрении сама по себе обладает силой во стократ выше обычной морали, а здесь...

Мягкий язык, страница переворачивается за страницей, сюжет развивающийся с невероятной скоростью, так насыщен жизнью, жизнью такой, какая она есть. Алчность, жестокость, цинизм, хладнокровие, бессердечность. Дружба, долг, надежность, благосклонность, преданность и прощение. Здесь так много всего, все так обнажено, что следовало бы прочесть еще раз, но у меня не хватит смелости.