Живое море

Разведчики проплыли над рубкой к корме. Там вся палуба была разворочена взрывом. Они пошли вниз, чтобы осмотреть её поближе.
И тут увидели чудовище. Огромная плоскобокая рыбина, будто живая тёмно-зелёная стена, буквально преградила им путь. Дюма и Фалько оторопели. Они в жизни не видели ничего похожего.
– На палубе стояли армейские грузовики, – продолжал Дюма. – И когда рыбина поравнялась с ними, она показалась нам не меньше грузовика. В длину она была самое малое футов двенадцать-пятнадцать, в высоту футов семь-восемь. Верно, Фалько?
– Если не больше, – отозвался тот. – Громадная рыбина, чешуя – с мою ладонь. Когда нас разделяло пятнадцать футов, она повернулась ко мне.
– И пошла прямо на него, – подхватил Дюма. – Мы скорей отступили в коридор, чтобы она до нас не добралась.
– Это как же понимать? – спросил я.
– А так, – ответил Дюма, – что рыба была слишком велика, ей не протиснуться в коридор.
– Она подплыла вплотную, – сказал Фалько, – и мы увидели, что губы у неё, как спасательный круг. А как грозно она глядела на нас из-под век!

«Живое море»

Каждому, кто купался в дождь, известно курьезное чувство «сухости» под водой, когда не хочется вылезать из воды, чтобы не «промокнуть». Ныряльщик, смотрящий снизу в сторону поверхности воды в дождь, видит, как её прокалывают миллионы крохотных пик. Медленное и систематическое смешение пресной воды с солёной создаёт в море своего рода «марево» – вроде того, какое видно над землей в жару. Мы наблюдали сильнейшее возбуждение среди рыб в прибрежных водах во время ливня. Они буквально сходят с ума. Маленькие рыбёшки мечутся во все стороны. Сидячие обитатели дна лезут вверх, срываются и снова лезут, проявляя необычайную энергию. Кефаль и окуни бешено скачут под кипящей от дождя поверхностью моря. Они то и дело становятся торчком, разинув рты, словно глотают пресную воду. В дождливые дни в море царит хмельное веселье.

«В мире безмолвия»

Альдабрские пляжи были своеобразной газетой; каждое утро они рассказывали нам, что происходило ночью. Широкие, точно трактор прошёл, следы от панцирей – это крупные заголовки, сообщающие, что морские черепахи зарыли яйца в песок. Шрифт помельче – крабьи норы; знаки препинания расставляли песочные блохи, которые только и ждали заката, чтобы впиться в наши голые ноги. Были и кроссворды, начерченные когтями птиц – ночных охотников на крабов. Вдоль линии прилива рассыпан набор: отбитые от рифа и измельченные трением о дно обломки коралла. Здесь можно найти все буквы латинского алфавита, как строчные, так и заглавные. Даген подарил нашему шкиперу литеры, из которых складывались слова: Франсуа Саут, Капитан, Калипсо, Тулон.

«Живое море»

«Калипсо» стояло в двух милях от шлюпки, когда появившееся греческое рыболовецкое судно обнаружило пустую лодку и направилось к ней, сочтя её беспризорной. Мы не могли двинуться с места, потому что как раз были заняты подводной съёмкой.
Подойдя к шлюпке, рыбаки попытались поднять её на борт, однако убедились, что она стоит на якоре на столь поразительной глубине. Тут мы стали сигналить, и греки поспешили уйти. Хотел бы я присутствовать в рыбацком кабачке в тот вечер и послушать, как они пытаются уверить своих друзей, будто нашли пустую лодку, бросившую якорь на глубине четырёх километров!

«В мире безмолвия»

Оружейный мастер крейсера «Сюфрен» сделал по моим чертежам кислородный аппарат. Из противогазной коробки, начинённой натронной известью, небольшого баллона с кислородом и куска шланга он соорудил приспособление, очищавшее выдыхаемый воздух путем поглощения углекислого газа щёлочью. Оно действовало автоматически и бесшумно, и с ним можно было плавать. Плавая на глубине двадцати пяти футов с кислородным аппаратом, я ощущал неизведанный дотоле безмятежный покой. В полном одиночестве и безмолвии я парил в стране грёз; море приняло меня как своего.

В мире безмолвия

Одним из величайших наслаждений, связанных с купанием в море, является – о чем многие, вероятно, и не задумывались – то, что вода освобождает нас от повседневного бремени земного тяготения. Люди и другие позвоночные, живущие на земле, тратят немало энергии на постоянное поддержание своего тела в соответствующем положении. Море снимает с вас эту обузу. Воздух в ваших легких обеспечивает вам плавучесть, и с ваших членов сваливается огромная тяжесть; вы отдыхаете так, как не отдохнете ни в какой постели.

Осьминог обязан своей дурной славой прежде всего Виктору Гюго, описавшему в «Тружениках моря», как спрут поглощает свою добычу; причём в данном случае этой добычей оказался человек:

Именно это представление об осьминоге довлело над нами, когда мы впервые проникли в подводный мир. Однако после первых же встреч со спрутами мы решили, что слова «заживо выпитый» применимы скорее к состоянию автора приведённого отрывка, чем к человеку, встретившему осьминога на деле.

«В мире безмолвия»

…Спустя шестнадцать минут, в 22.16, над поверхностью показалась сигнальная башенка «дирижабля» – причудливое алюминиевое сооружение, напоминающее китайскую пагоду. В течение последующих пяти часов, которые показались нам бесконечными, мы буксировали, откачивали и поднимали; нужно было водрузить батискаф обратно в трюм и освободить его узников. И вот, наконец, вспыхнули прожекторы, осветив гондолу и замерших в ожидании кинооператоров. Мы отперли люк и откинули его крышку. Из отверстия люка показался сапог, затем голое колено, ещё один сапог и ещё колено, купальные трусики, голый живот и, наконец, взъерошенная очкастая голова профессора Огюста Пикара. Его вытянутая рука держала бутылку с патентованным напитком, предусмотрительно обращённую наклейкой к аппаратам. Профессор Пикар торжественно отпил несколько глотков жидкости, изготовляемой одним из его попечителей. Батискаф вернулся из пучины.

«В мире безмолвия»