Поэтические сборники Иосифа Бродского «Остановка в пустыне», «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», «Новые стансы к Августе», «Урания» и «Пейзаж с наводнением» долгое время оставались недоступны русским читателям, если не считать «самиздата». В 1970–1990-е годы эти книги опубликовало американское издательство «Ардис». Бродский с благодарностью писал о том, что Карлу Профферу, одному из основателей «Ардиса», удалось сохранить непрерывность развития русской литературы и ее высокое значение, спаст...
Сколько можно оправдываться. Как ни скрывай тузы,
на стол ложатся вальты неизвестной масти.
Представь, что чем искренней голос, тем меньше в нем слезы,
любви к чему бы то ни было, страха, страсти.
Последний раз я держала в руках сборник поэзии, смешно сказать, пять с лишним лет назад, на втором курсе Академии - мне было так плохо, словно в душе дыра, я взахлеб читала Анну Ахматову и пустым взглядом смотрела в окно. "Пейзаж с наводнением" попал мне в руки совершенно случайно, и тем снежным морозным утром ничто не предвещало чтение не-прозы, вроде все в пределах нормы, только руки жутко болят от холодов, но...
В этом сборнике чего только нет - начиная от ироничной лирики почти-про-отношения и заканчивая жесткими строками про жизнь. Все разное и разношерстное, успевай только туда-сюда смотреть. Мое первое знакомство с творчеством Бродского, мое первое удивление, насколько некоторые его работы - это мое, словно внутри меня на мгновение приспущены все щиты, а я стою посередине пустой улицы и смотрю в небо, немая в своем удивлении. Потому что эти строки цепляют за живое и заставляют вспоминать прошлое, ломать грядущее и перебирать крупица за крупицей настоящее. В поэзию Бродского невозможно не влюбиться. Невозможно не влюбиться, когда человек пишет так:
Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем
ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил,
но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум,
еще одна жизнь. И я эту долю прожил.
Я резко оборачиваюсь и смотрю на дорогу позади себя. Потому что на мгновение мне показалось, что с усмешкой что-то прошептала моя кривая тень.
"«Пейзаж с наводнением» — последний сборник стихотворений Иосифа Бродского вышедший в издательстве «Ардис» в 1996 году уже после смерти поэта...
Сборник составлен самим автором и является своеобразным поэтическим завещанием Бродского".
Серия "Азбука-классика" повторяет американское издательство.
Обидно, что этот сборник не снабжен вступительным словом или заключительной статьей, так как хотелось бы прочитать доброе слово в память поэта. Ведь одно дело, когда книга печатается при жизни, и совсем другое - после смерти.
Стихи расположены в хронологическом порядке написания (но не строго) и включают период с 1986 по 1996 год.
Примечательно то, что открывает сборник "Рождественская звезда". Дальше идут стихотворения на самые разные темы и сезоны сменяются: зима - весной, весна - летом, за которым следует осень. Добираясь до 25 декабря, можно знакомиться с очередным стихотворением на рождественскую тему.
Постепенно, год за годом, собрался целый "рождественский цикл". Именно о нём мне хочется написать в этот предновогодний день. Нет, я не рискну умалять красоту и значение других поэтических строк - Бродский великий поэт, каждый его стих хочется прочитать вслух, чтобы поделиться, а не наслаждаться в одиночестве меткостью выражений, ностальгической болезненностью, ироничным философствованием. Я отлично понимаю своего сына, который распечатал строки Бродского на листе А4 и повесил в комнате над дверью: читай, каждый входящий и выходящий!
Пусть сегодня гимны о рождественском чуде зазвучат по-бродски (не знаю, можно ли так выразиться) волшебно и прекрасно.
Рождественская звезда (24 декабря 1987)
В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
Содержит спойлеры
Бегство в Египет (25 декабря 1988)
В пустыне, подобранной небом для чуда
по принципу сходства, случившись ночлегом,
они жгли костер.
В заметаемой снегом
пещере, своей не предчувствуя роли,
младенец дремал в золотом ореоле
волос, обретавших стремительный навык
свеченья — не только в державе чернявых,
сейчас, — но и вправду подобно звезде,
покуда земля существует: везде.
Содержит спойлеры
"Не важно, что было вокруг, и не важно..." (25 декабря 1990)
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.
Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и все, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.
Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.
Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.
Содержит спойлеры
Presepio (декабрь 1991)
Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.
В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми
пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.
Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, разбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.
Теперь ты огромней, чем все они. Ты
теперь с недоступной для них высоты
— полночным прохожим в окошко конурки —
из космоса смотришь на эти фигурки.
Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме, пока
другие растут — как случилось с тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,
и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
которой светил — как песку в Палестине.
Содержит спойлеры
Колыбельная (декабрь 1992)
Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.
В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.
У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих
— весь песок.
Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.
Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.
Той звезде — на расстояньи
страшном — в ней
твоего чела сиянье,
знать, видней.
Привыкай, сынок, к пустыне,
под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.
В ней судьба открыта взору.
За версту
в ней легко признаешь гору
по кресту.
Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.
Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.
Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайней
пустоте.
Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.
Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,
будто лампу жжет, о сыне
в поздний час
вспомнив, тот, кто сам в пустыне
дольше нас.
Содержит спойлеры
25. XII.1993 (М. Б.)
Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.
И чудо свершится.
Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.
А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.
Содержит спойлеры
"В воздухе — сильный мороз и хвоя..." (декабрь 1994)
В воздухе — сильный мороз и хвоя.
Наденем ватное и меховое.
Чтоб маяться в наших сугробах с торбой —
лучше олень, чем верблюд двугорбый.
На севере если и верят в Бога,
то как в коменданта того острога,
где всем нам вроде бока намяло,
но только и слышно, что дали мало.
На юге, где в редкость осадок белый,
верят в Христа, так как сам он — беглый:
родился в пустыне, песок-солома,
и умер тоже, слыхать, не дома.
Помянем нынче вином и хлебом
жизнь, прожитую под открытым небом,
чтоб в нем и потом избежать ареста
земли — поскольку там больше места.
Содержит спойлеры
Бегство в Египет (2) (декабрь 1995)
В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!)
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьем.
Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, припоминая его помол,
спросонья ворочались мул и вол.
Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал
чтоб делать что-то еще, дремал.
Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.
Спокойно им было в ту ночь втроем.
Дым устремлялся в дверной проем,
чтоб не тревожить их. Только мул
во сне (или вол) тяжело вздохнул.
Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд ее означал,
был младенец; но он молчал.
Содержит спойлеры
Возможно, мотив этих стихов звучит по-разному, но все вместе они завораживают, рисуя яркую картину: пещера, младенец, волы, солома... вокруг метёт песками пустыня, а в небе горит звезда...
Этот поэт умел находить тайное в таких углах этого мира, где никто даже и не видел там ничего. Для меня поэзия Бродского - это какой-то необыкновенный и удивительный мир. И вроде рифмы нет, и в роде какой-то абсурд на каждой странице, но в тоже время как приятно создает образы Бродский. Как приятно читать стихи, где видишь больше смысла, чем там есть.
Поэзия его конечно полна нелепости и смешна до крайности, но в тоже время я ощущаю какое-то смутное предчувствие чего-то близкого и родного. Будто я знала Бродского очень давно и лично с ним общалась. Он удивителен. Он индивидуалист, материалист, атеист. А может и не атеист, кто знает? Но для меня было очень необычно то, как он сумел соединить в образах, что вообще не соединяется.
Тут мы видим и материальность. Мы видим предметы и понятия, который он перемешивает между собою. Для меня его поэзия – это странно и как-то приятно. Почему же он так необычен? Я не встречала ни у кого такой способ создания стихотворений. Это так удивительно.
Безусловно, Бродский гений, и я не понимаю, почему его поэзию не любили. А ведь она такая приятная и в тоже время, будто камнями твердо обложена. И вообще такие острые углы, которые выпирают на каждой строчке.
Я вижу что-то чудное в его образах. Тут присутствует и пошлость, и скромность, но везде Бродский в первую очередь – мужчина. И причем с большой буквы. Да впрочем, его поэзию трудно понять женской половине человечества. Но если посмотреть на то, что он писал эти стихи в конце 80 начале 90 то понятно, что он чувствовал тот распад, который наблюдался в период того времени.
Я уже не в первый раз читаю его стихи, и хочу сказать, что они мне нравятся. Но не так, чтобы я была влюблена в них, но стихи у него необычны, и сам он человек был необычайный.
105 понравилось
