Рецензия на книгу

• 

  varvarra30 декабря 2020 г.

  "Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда".

  "«Пейзаж с наводнением» — последний сборник стихотворений Иосифа Бродского вышедший в издательстве «Ардис» в 1996 году уже после смерти поэта...
  Сборник составлен самим автором и является своеобразным поэтическим завещанием Бродского".

  Серия "Азбука-классика" повторяет американское издательство.
  Обидно, что этот сборник не снабжен вступительным словом или заключительной статьей, так как хотелось бы прочитать доброе слово в память поэта. Ведь одно дело, когда книга печатается при жизни, и совсем другое - после смерти.
  Стихи расположены в хронологическом порядке написания (но не строго) и включают период с 1986 по 1996 год.
  Примечательно то, что открывает сборник "Рождественская звезда". Дальше идут стихотворения на самые разные темы и сезоны сменяются: зима - весной, весна - летом, за которым следует осень. Добираясь до 25 декабря, можно знакомиться с очередным стихотворением на рождественскую тему.
  Постепенно, год за годом, собрался целый "рождественский цикл". Именно о нём мне хочется написать в этот предновогодний день. Нет, я не рискну умалять красоту и значение других поэтических строк - Бродский великий поэт, каждый его стих хочется прочитать вслух, чтобы поделиться, а не наслаждаться в одиночестве меткостью выражений, ностальгической болезненностью, ироничным философствованием. Я отлично понимаю своего сына, который распечатал строки Бродского на листе А4 и повесил в комнате над дверью: читай, каждый входящий и выходящий!
  Пусть сегодня гимны о рождественском чуде зазвучат по-бродски (не знаю, можно ли так выразиться) волшебно и прекрасно.

  Рождественская звезда (24 декабря 1987)
  В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
  чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
  младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
  мело, как только в пустыне может зимой мести.
  

  Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
  из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
  Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
  Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
  Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
  на лежащего в яслях ребенка издалека,
  из глубины Вселенной, с другого ее конца,
  звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

  
  

  Бегство в Египет (25 декабря 1988)
  В пустыне, подобранной небом для чуда
  по принципу сходства, случившись ночлегом,
  они жгли костер.

  В заметаемой снегом
  пещере, своей не предчувствуя роли,
  младенец дремал в золотом ореоле
  волос, обретавших стремительный навык
  свеченья — не только в державе чернявых,
  сейчас, — но и вправду подобно звезде,
  покуда земля существует: везде.

  
  

  "Не важно, что было вокруг, и не важно..." (25 декабря 1990)
  Не важно, что было вокруг, и не важно,
  о чем там пурга завывала протяжно,
  что тесно им было в пастушьей квартире,
  что места другого им не было в мире.
  

  Во-первых, они были вместе. Второе,
  и главное, было, что их было трое,
  и все, что творилось, варилось, дарилось
  отныне, как минимум, на три делилось.
  Морозное небо над ихним привалом
  с привычкой большого склоняться над малым
  сверкало звездою — и некуда деться
  ей было отныне от взгляда младенца.
  Костер полыхал, но полено кончалось;
  все спали. Звезда от других отличалась
  сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
  способностью дальнего смешивать с ближним.

  
  

  Presepio (декабрь 1991)
  Младенец, Мария, Иосиф, цари,
  скотина, верблюды, их поводыри,
  в овчине до пят пастухи-исполины
  — все стало набором игрушек из глины.
  

  В усыпанном блестками ватном снегу
  пылает костер. И потрогать фольгу
  звезды пальцем хочется; собственно, всеми
  пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.
  Тогда в Вифлееме все было крупней.
  Но глине приятно с фольгою над ней
  и ватой, разбросанной тут как попало,
  играть роль того, что из виду пропало.
  Теперь ты огромней, чем все они. Ты
  теперь с недоступной для них высоты
  — полночным прохожим в окошко конурки —
  из космоса смотришь на эти фигурки.
  Там жизнь продолжается, так как века
  одних уменьшают в объеме, пока
  другие растут — как случилось с тобою.
  Там бьются фигурки со снежной крупою,
  и самая меньшая пробует грудь.
  И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
  в другую галактику, в гулкой пустыне
  которой светил — как песку в Палестине.

  
  

  Колыбельная (декабрь 1992)
  Родила тебя в пустыне
  я не зря.
  Потому что нет в помине
  в ней царя.
  В ней искать тебя напрасно.
  В ней зимой
  стужи больше, чем пространства
  в ней самой.
  

  У одних — игрушки, мячик,
  дом высок.
  У тебя для игр ребячьих
  — весь песок.
  Привыкай, сынок, к пустыне
  как к судьбе.
  Где б ты ни был, жить отныне
  в ней тебе.
  Я тебя кормила грудью.
  А она
  приучила взгляд к безлюдью,
  им полна.
  Той звезде — на расстояньи
  страшном — в ней
  твоего чела сиянье,
  знать, видней.
  Привыкай, сынок, к пустыне,
  под ногой,
  окромя нее, твердыни
  нет другой.
  В ней судьба открыта взору.
  За версту
  в ней легко признаешь гору
  по кресту.
  Не людские, знать, в ней тропы!
  Велика
  и безлюдна она, чтобы
  шли века.
  Привыкай, сынок, к пустыне,
  как щепоть
  к ветру, чувствуя, что ты не
  только плоть.
  Привыкай жить с этой тайной:
  чувства те
  пригодятся, знать, в бескрайней
  пустоте.
  Не хужей она, чем эта:
  лишь длинней,
  и любовь к тебе — примета
  места в ней.
  Привыкай к пустыне, милый,
  и к звезде,
  льющей свет с такою силой
  в ней везде,
  будто лампу жжет, о сыне
  в поздний час
  вспомнив, тот, кто сам в пустыне
  дольше нас.

  
  

  25. XII.1993 (М. Б.)
  Что нужно для чуда? Кожух овчара,
  щепотка сегодня, крупица вчера,
  и к пригоршне завтра добавь на глазок
  огрызок пространства и неба кусок.
  И чудо свершится.

  Зане чудеса,
  к земле тяготея, хранят адреса,
  настолько добраться стремясь до конца,
  что даже в пустыне находят жильца.
  А если ты дом покидаешь — включи
  звезду на прощанье в четыре свечи
  чтоб мир без вещей освещала она,
  вослед тебе глядя, во все времена.

  
  

  "В воздухе — сильный мороз и хвоя..." (декабрь 1994)
  В воздухе — сильный мороз и хвоя.
  Наденем ватное и меховое.
  Чтоб маяться в наших сугробах с торбой —
  лучше олень, чем верблюд двугорбый.
  

  На севере если и верят в Бога,
  то как в коменданта того острога,
  где всем нам вроде бока намяло,
  но только и слышно, что дали мало.
  На юге, где в редкость осадок белый,
  верят в Христа, так как сам он — беглый:
  родился в пустыне, песок-солома,
  и умер тоже, слыхать, не дома.
  Помянем нынче вином и хлебом
  жизнь, прожитую под открытым небом,
  чтоб в нем и потом избежать ареста
  земли — поскольку там больше места.

  
  

  Бегство в Египет (2) (декабрь 1995)
  В пещере (какой ни на есть, а кров!
  Надежней суммы прямых углов!)
  в пещере им было тепло втроем;
  пахло соломою и тряпьем.
  

  Соломенною была постель.
  Снаружи молола песок метель.
  И, припоминая его помол,
  спросонья ворочались мул и вол.
  Мария молилась; костер гудел.
  Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
  Младенец, будучи слишком мал
  чтоб делать что-то еще, дремал.
  Еще один день позади — с его
  тревогами, страхами; с «о-го-го»
  Ирода, выславшего войска;
  и ближе еще на один — века.
  Спокойно им было в ту ночь втроем.
  Дым устремлялся в дверной проем,
  чтоб не тревожить их. Только мул
  во сне (или вол) тяжело вздохнул.
  Звезда глядела через порог.
  Единственным среди них, кто мог
  знать, что взгляд ее означал,
  был младенец; но он молчал.

  
  

  Возможно, мотив этих стихов звучит по-разному, но все вместе они завораживают, рисуя яркую картину: пещера, младенец, волы, солома... вокруг метёт песками пустыня, а в небе горит звезда...

  64

  1K