Цитаты из книги Jih proti Severu

Он сказал, что предпочитает получить пулю в лоб, чем дуру в жены.

Нередко случалось также, что и новобрачные, заехав с обычным визитом, засиживались у радушных хозяев до появления на свет своего второго ребенка.

Как отвратительны люди, которые говорят о непонятном!

Какая пылкая маленькая мятежница!

Большинство людей почему-то никак не могут уразуметь, что на крушении цивилизации можно заработать ничуть не меньше денег, чем на создании ее.

Мы живем в свободной стране, и каждый имеет право быть негодяем, если ему так нравится.

Господи, Скарлетт! Да вы, никак, стали читать газеты! Я просто поражен. Никогда не делайте этого больше. Крайне вредное занятие для женского ума.

Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернешь, - надо думать о том, что еще можно изменить.

Желудок требовательно взалкал.

Плакать бесполезно теперь. От слез может быть толк, когда рядом мужчина, от которого нужно чего-то добиться.

Я так понимаю: если человек - вор, это не мешает ему быть хорошим солдатом, не правда ли?

Теперь же он видел, что она всё понимает, и даже слишком хорошо, и, как положено мужчине, возмущался женским коварством. К этому добавилось разочарование, обычно наступающие у мужчины, когда он обнаруживает, что женщина неглупа.

У гордости вкус преотличный, особенно когда корочка хрустящая, да еще глазурью покрыта.

Впрочем, просить женщину держать рот на замке - это всё равно что просить о невозможном.

Вы удивляете меня, Скарлетт, - зачем вам понадобилось сейчас, когда вы уже взрослая, будить в себе совесть?

Право же, Скарлетт, я не могу провести всю жизнь, гоняясь за вами в ожидании, когда удастся втиснуться между двух мужей.

Почему же вам не выйти замуж за отличного молодого мужчину со скверной репутацией и умением обращаться с женщинами? Вот от такого брака вы получите удовольствие.

— Войны всегда священны для тех, кому приходится их вести, — сказал он. — Если бы те, кто разжигает войны, не объявляли их священными, какой дурак пошел бы воевать? Но какие бы лозунги ни выкрикивали ораторы, сгоняя дураков на бойню, какие бы благородные ни ставили перед ними цели, причина войн всегда одна. Деньги. Все войны, в сущности, — драка из-за денег. Только мало кто это понимает. Все слишком оглушены фанфарами, барабанами и речами отсиживающихся в тылу трибунов. Иной раз их воинственный клич звучит так: «Спасем гроб нашего Христа от язычников!» Или так: «Долой папистов!» А в другом случае иначе: «Свобода!» Или: «Хлопок, Рабовладение и Права Юга!»

Хорошенько запомните следующее. Если вы не как все, то всегда будете одиноки — всегда будете стоять в стороне не только от ваших сверстников, но и от поколения ваших родителей, и от поколения ваших детей. Они никогда вас не поймут, и что бы вы ни делали, это будет их шокировать. А вот ваши деды, наверно, гордились бы вами и говорили бы: «Сразу видна старая порода». Да и ваши внуки будут с завистью вздыхать и говорить: «Эта старая кляча, наша бабка, видно, была ох какая шустрая!» — и будут стараться подражать вам.

— Вы предлагаете мне стать вашей женой? Он выпустил ее руку и расхохотался так громко, что она вся съежилась в своем кресле-качалке. — Упаси боже, нет! Разве я не говорил вам, что не создан для брака? — Но… но… так что же… Он поднялся со ступеньки и, приложив руку к сердцу, отвесил ей шутовской поклон. — Дорогая, — сказал он мягко, — отдавая должное вашему природному уму и потому не пытаясь предварительно соблазнить вас, я предлагаю вам стать моей любовницей! Любовницей! Это слово обожгло ей мозг, оно было оскорбительно, как плевок в лицо. Но в первое мгновение она даже не успела почувствовать себя оскорбленной — такое возмущение вызвала в ней мысль, что он считает ее непроходимой дурой. Конечно, он считает ее полной идиоткой, если вместо предложения руки и сердца, которого она ждала, предлагает ей это! Ярость, уязвленное тщеславие, разочарование привели ее ум в такое смятение, что, уже не заботясь о высоких нравственных принципах, которые он попрал, она выпалила первое, что подвернулось ей на язык: — Любовницей? Что за радость получу я от этого, кроме кучи слюнявых ребятишек? И умолкла, ужаснувшись собственных слов, прижав платок к губам. А он рассмеялся — он смеялся прямо до упаду, вглядываясь в темноте в ее растерянное, помертвевшее лицо. — Вот почему вы мне нравитесь! Вы — единственная женщина, позволяющая себе быть откровенной. Единственная женщина, умеющая подойти к вопросу по-деловому, не пускаясь в дебри туманных рассуждений о нравственности и грехе. Всякая другая сначала бы упала в обморок, а затем указала бы мне на дверь.

Она легла на кровать и устало опустила голову на подушки. Ни к чему пытаться прогнать эту мысль, ни к чему говорить себе: "Но я то люблю его. Я любила его многие годы. А любовь не может в одну минуту превратиться в безразличие". Но оказывается, может превратиться и превратилась. "А ведь на самом деле он таким никогда и не был - только в моем воображении, - отрешенно думала она. - Я любила образ, который сама себе создала, и этот образ умер, как умерла Мелли. Я смастерила красивый костюм и влюбилась в него. А когда появился Эшли, такой красивый, такой ни на кого не похожий, я надела на него этот костюм и заставила носить, не заботясь о том, годится он ему или нет. Я не желала видеть, что он такое на самом деле. Я продолжала любить красивый костюм, а вовсе не его самого".

— Я вам нравлюсь, Скарлетт, признайтесь? Это было уже больше похоже на то, чего она ждала. — Ну, иногда, немножко, — осторожно сказала она. — Когда вы не ведете себя как подонок. Он снова рассмеялся и прижал ее ладонь к своей твердой щеке. — А ведь я, сдается мне, нравлюсь вам именно потому, что я подонок. Вам в вашей упорядоченной жизни встречалось так мало истинных, отъявленных подонков, что именно это качество странным образом и притягивает вас ко мне. Разговор снова принимал неожиданный оборот, и она опять сделала безуспешную попытку вырвать руку. — Неправда! Мне нравятся благовоспитанные мужчины, такие, на которых можно положиться, что они всегда будут вести себя как джентльмены. — Вы хотите сказать: мужчины, которыми вы можете вертеть, как вам заблагорассудится. Впрочем, в сущности, это одно и то же. Но не важно.