Цитаты из книги Bursztynowa luneta

Йорек увел ее вверх по склону, туда, где их не было видно из пещеры. Он усадил ее и обнял большими лапами, а Пантелеймон мышью умостился у нее на груди. Йорек склонил к ней голову и ткнулся носом в ее обожженные и закопченные руки. Ни слова не говоря, он вылизал их дочиста; его язык успокаивал боль от ожогов, и Лира никогда еще не чувствовала себя такой защищенной.

Салмакия смотрела на неё со спокойным дружелюбием - её лицо едва ли можно было назвать красивым, но именно такие лица приятно видеть человеку, если он болен, насчастен или напуган.

«Это было одно из тех мгновений, когда мы вдруг вспоминаем забытый сон и на нас волной накатывают все чувства, которые мы тогда испытали»

«Ему не досаждали ни вспышки ракет, ни взрывы снарядов; глухой к воплям боли и гнева, к свисту пуль и предостерегающим крикам, ощущая лишь свое движение вверх, остаток Ли Скорсби проник сквозь густые тучи и выплыл под сияющие звезды, где давно уже ждали этой встречи атомы его возлюбленного деймона Эстер.»

Отрывок из книги: Пулман, Филип. «Янтарный телескоп тн-3.» Росмэн, 2004. iBooks.

When you choose one way out of many, all the ways you don't take are snuffed out like candles, as if they'd never existed.

Понимаешь, я ведь была монашкой. Думала, что физикой можно заниматься во славу Божью, пока не убедилась, что никакого Бога нет, а если и есть, физика все равно гораздо интереснее.

Сказали, что они ангелы, и… в общем… — По-моему, не стоило говорить такое ученому, — вставил Уилл. — Вы же тогда вряд ли верили в ангелов. — Ну, кое-что я про них знала. Понимаешь, я ведь была монашкой. Думала, что физикой можно заниматься во славу Божью, пока не убедилась, что никакого Бога нет, а если и есть, физика все равно гораздо интереснее.

— А потом ведьма убила его… Он так и не понял, почему она это сделала. Он повторил, что она сказала ему перед тем, как наложить на себя руки: она любила Джона Парри, а он отверг ее. — Ведьмы вообще суровые, — сказала Лира. — Но если она его любила… — Любовь — тоже суровая вещь, — вмешалась Мэри. — Но он любил мою мать, — сказал Уилл. — И я знаю, что он всегда оставался ей верен.

— Ты лгал! — Нет, — сказала Лира, — вру я. Уилл не врет. Вы об этом не подумали.

В ярость друг меня привёл — Гнев излил я, гнев прошел. Уильям Блейк

Но где ваш Бог, если он еще жив?<..> Почему он молчит? В начале мира Бог ходил по саду и разговаривал с Адамом и Евой. Потом он стал понемногу отдаляться, и уже Моисей слышал только его голос. Позже, во времена Даниила, он состарился — его называли Ветхими Днями. А где он теперь? Жив ли еще, только немыслимо стар, немощен и безумен, не способен ни мыслить, ни действовать, ни говорить, ни даже умереть — пустая скорлупа, внутри которой все давно сгнило?

Что же касается Лиры, то после произошедшей с ней странной перемены она даже не шелохнулась: она хранила в себе память о своих недавних ощущениях, точно хрупкий сосуд, до краев наполненный новым знанием, и не осмеливалась тронуть его, боясь пролить.

Глубоко удивленная, она велела себе идти ровно, а своей голове – перестать кружиться.

Упредительная епитимья и отпущение были доктринами, разработанными Судом Консистории, но широкой церкви не известными. Они предполагали наказание за еще не совершенный грех, напряженное и жаркое раскаяние с самобичеванием, чтобы накопить в некотором роде кредит добродетели. И когда этот кредит достигал размеров, соответствующих определенному греху, кающемуся заранее давалось отпущение, хотя совершить этот грех у него, возможно, и не будет случая.

И по большей части мудрость вынуждена была действовать тайно, нашёптывая свои советы, прячась, точно шпион, в укромных уголках, тогда как во дворцах и храмах распоряжались ее враги.

Если тебе нужно повернуть огромную реку в другое русло, а в распоряжении у тебя всего лишь один-единственный камешек, ты можешь это сделать – надо только положить этот камешек в правильное место, чтобы первая струйка потекла не туда, а сюда.

Увидев, как они работают, не поодиночке, а парами, связывая узлы двумя хоботами, она поняла, почему они так изумляются ее рукам – она-то, конечно, могла вязать узлы сама. Сначала она подумала, что в этом ее преимущество, – ей не нужен был напарник; но потом осознала, что это отрезает ее от других. Возможно, все люди – такие индивидуалисты.

– Мы справились, – сказала она. – Мы выстояли. Мы помогли Лире.
Потом она тесно, как могла, прижалась своим маленьким, гордым, искалеченным тельцем к его лицу, а потом они умерли.