Юность

Смерть - не нежное погружение в сон, как я когда-то считала. Он безжалостно, мерзка и зловонна.

Все люди для чего-то используют друг друга

Моя книга! Я беру её в руки и испытываю неземное счастье, не похожее ни на что из того, что я испытывала раньше. Тове Дитлевсен. «Девичий нрав». Этого уже не отнять. Это безвозвратно. Книга будет существовать всегда, независимо от того, как повернётся моя судьба.

Я больше не та, что прежде. Моё имя напечатали.

Юность – она временна, хрупка и не вечна. Её нужно преодолеть, и ничего более.

Смерть – не нежное погружение в сон, как я когда-то считала. Она безжалостна, мерзка и зловонна.

Мы сидим рядом друг с другом, но между нашими руками – целые мили.

Я напугана. Напугана тем, что морской вал из огромного мирового океана может полностью опрокинуть мою маленькую хрупкую лодку. Мне больше не нравится читать газеты, но и не получается полностью этого избежать.

Жизнь так забавна, но осознаёшь это, только когда вот-вот её потеряешь.

Мой отец молчалив и серьёзен, как и всегда, когда на нём воскресный костюм. Кажется, он облачается в мрачные и печальные мысли, таящиеся в подкладке.

Мой взгляд поднимался по стене парадного здания, переполненного жизнью и воспоминаниями, – по стене плача моего детства, за которой люди ели и спали, ругались и дрались.

Кажется, мир, с которым я от всего сердца желаю связать себя, состоит исключительно из старых и больных мужчин, и они могут скончаться ещё до того, как я стану достаточно взрослой, чтобы меня восприняли всерьёз.

Мама опускается на стул и смотрит на меня беспомощным взглядом. Мне ее очень жаль, и я чувствую, что нужно приласкать и поцеловать ее — нечто совершенно невозможное.

В темном коридоре витали запахи страха, и я боялась, как бы фру Ольфертсен не решила, что это я принесла их с собой.

У неё растрёпанные обесцвеченные волосы и такая драматичная внешность, будто в любую минуту что-то должно случиться.

Я хочу жить собственной жизнью. Хочется просто быть самой собой.

Я больше не помолвлена, сообщаю я. Ну и хорошо, отвечает мама. В нём не было ничего особенного. Да, соглашаюсь я и замолкаю. Маме не объяснить, что особенного было в Акселе. Что-то особенное есть, доносится с кровати мягкий тётин голос, во всех людях, Альфрида.