Титус Гроан

То, что всякое платье ее должно прилегать к ней так плотно, как если б оно составляло дополнительный кожный покров, являлось для Ирмы условием непременным, тем паче, что у нее, более чем у кого бы то ни было, имелось что скрывать - костные выступы, которыми наделила ее Природа и которые женщины в большинстве своем видоизменяют, облекая их укромными наслоениями жира.

Глаз Флэя очевидным образом обретался в непосредственной близости от замочной скважины, прорезанной в двери Зала Блистающей Резьбы, - приходилось, стало быть, предположить, что и иные составные части этого господина находятся где-то поблизости.

Гора и камень, Род и Обычай. Пусть попробуют тронуть его. За каждый его волос я остановлю чье-то сердце.

В каждой постели лежало, не смыкая глаз, отдельное существо. И каждое видело всех остальных. Это осознание телесного, единоличного присутствия всех и каждого порождалось не только заточившим их в замке ливнем, но и общим духом подозрительности – пусть они и не знали, чем, собственно, вызваны их подозрения – разве что некими неясными переменами, переменами в мире, где всякое изменение равнозначно преступлению.

Выслушиванием ответа он не затрудняется, но зевает, бесстыдно являя взорам мальчишек такие укромности, в сравненье с которыми и полная нагота показалась бы исхищренным твореньем модистки.

Я гляжу на крыши настоящего, я опираюсь на подоконник настоящего, а после, когда я состарюсь, я буду опираться на этот подоконник опять.

Один для гордой гранитной гробницы – два для дикого дома из дуба; три для кромешных коварных коней; четыре для рыцаря со шпорой из пырея; пять для рыбы с радостным ртом; шесть – зачем шесть, забыла; а семь – для чего семь? Восемь для жабы с глазами, как бусы; девять, что девять? Девять для… девять, девять… десять для тысячи тоненьких тостов. А семь для чего?

Да ведь ты всего только девочка! Ты и не значишь ничего. Всё равно же никем не станешь. (Из мыслей старой нянюшки Шлакк)

- Поимейте совесть и плывите прочь, - нас уже утомило созерцание вашего живота.

• Простите мне присущий ему магнетизм!

Он оставался оригиналом лишь в том, что ум Доктора забирал широко, но при этом соотнося и связуя мысли его так, что заключения, им порождаемые, часто оказывались ясными, точными и никаких ересей не содержащими.

Воображает, будто она - леди. Подумать только! бедняжка. И ведь как старается, и чем больше старается, тем хуже у неё получается. Ха! ха! ха! Поверьте мне, Фуксия, дорогая, единственные леди на свете суть те, кто никогда не задумывается - леди они или не леди. С происхождением у неё всё в порядке, но ведь это не происхождением определяется. Соразмерность, цыганочка моя, соразмерность, вот в чём вся штука - с добавлением изрядной доли терпимости.

Батюшки, уж не добрёл ли я, часом, до околицы серьёзности, да оберегут небеса мою несуразную душу.

Благие небеса - живые, и мёртвые, и те, кто ещё не решили, куда им!

Перемена свершилась в ней вдруг - она не была уже девочкой, ни в чём, кроме привычных навыков речей и поступков. Разум и сердце её повзрослели, и всё, некогда такое простое, заволоклось мглою, всё перепуталось.

все знали, что на церемонии их ожидает поистине лукуллов пир, так что никто предусмотрительно не позавтракал, а особо жадные даже не стали накануне ужинать.

семьдесят лет жизни в Горменгасте не пропали для няньки даром, так что она была привычна к людским чудачествам.

Хорошо известно, что молодых просто коробит от одного только слова «дисциплина».

Камердинер несколько растерянно следил глазами за кухонными подмастерьями, то и дело переносившими огромные штабеля самой разнообразной посуды. «Ну и ну, – подумал невольно Флей, – и куда же идет такая прорва еды? Герцог и его семья не съедают и сотой доли того, что может поместиться на всех блюдах, тарелках, в мисках и чашах». Похоже, это для него все равно останется загадкой – хоть и прожил он в замке всю жизнь.

...единственные леди на свете суть те, кто никогда не задумывается, леди они или не леди. <...> ведь это не происхождением определяется. Соразмерность, <...> соразмерность, вот в чём вся штука - с добавлением изрядной доли терпимости.

С помощью этих картин Фуксия переносилась далеко за пределы Горменгаста, переживала бури и кораблекрушения, нападения врагов и страшные эпидемии. У девочки был свой мир, в который никто другой не имел доступа.