Титус Гроан

И скоро полыхнет зелёным пламенем утро. И сама любовь закричит и заплачет, желая воскреснуть!

Фуксия не столько носила свою одежду, сколько жила в ней

Она подошла к стене и постояла немного, оглядывая штукатурку. Затем изобразила на ней сердце и написала вокруг: «Я Фуксия. Я должна быть всегда. Я — это я. Не бойся. Потерпи и увидишь».

- Что такое Закон?

• Участь, сударь. Участь.

Фуксия не столько носила свою одежду, сколько жила в ней.

Время общего сбора близилось, и из разных покоев замка к зале шли люди, коих она ожидала. Каждый или каждая шли своей, особой поступью. Каждый или каждая несли сюда свои, особые глаза, носы, рты, волосы, мысли и чувства. Замкнутые, несущие свои, особые, личности, они приближались, словно суда, что влекут по волнам свое, особое, вино, горькое пиво, сладкий ликер.

Но разве в каждом честолюбивом человеке не присутствует нечто монструозное?

Днем – жар убийственного света; ночью – рвотный душок больничной палаты. Деваться некуда. Такое уж время года.

– Мне нужен плотный завтрак, – наконец сказала она. – Куча еды, я собираюсь думать сегодня.

Я не способна сказать, люблю я его или нет, или это весь мир я люблю с такой силой — воздух, дождь, выпавший ночью, и страсть, которая раскрывается, словно цветок, прорывая тугой бутон.

— Что ты там говорила о ветерке, дорогая? Наверное, как всегда, ничего интересного.

"Лучше оставить в сердце зияющую, полную пустоту, чем сносить издевательские укоризны осиротелой книги".

Радость от жизни окружающих казалась ему истоком своеволия, а от своеволия до неповиновения старшим – один короткий шаг.

Ротткодд сам обрек себя на одиночество, но в глубине души он, несомненно, наперекор себе, мечтал, чтобы кто-нибудь бесцеремонно потревожил его тихую заводь.

Ему хватило одного взгляда на сестру, чтобы понять, - попытка образумить ее будет не более успешной, чем попытка обратить в христианство стервятника.

Значение ритуала было неясным, ибо хроники, содержавшие его описание, к несчастию утратились, но неосмысленность церемонии вовсе не делала ее менее священной.

На этом критическом этапе он счел за лучшее прибегнуть к старому своему приему - к бесстыдной лести.

Когда головы их были чем-то заняты, сестры напрочь забывали об окружающих. И комната, и люди вокруг существовать для них переставали. В их головах места хватало лишь для одной мысли за раз.

Если человек существует, то не напрасно. Даже если ты не в состоянии заметить приносимую им пользу.