Лев Толстой: Бегство из рая

Ему хотелось сломить человечество , а он не мог сломить семьи

Переход в смерть — есть дело самое достойное, величественное. Куда более величественное, чем бессознательное рождение и полусознательная жизнь. Это время наивысшего проявления личного разума и нажитой мудрости. Высшая точка жизни.

Каждый день начинай жить заново.

И если бы С. А. настигла его в Шамордине, в Крыму, на Кавказе или на Луне, он, конечно, вернулся бы в Ясную. Не вынес бы ее слез и истерик. Но это было бы постыдное возвращение. Кроме внешней нелепости (вернула домой сбежавшего безумного старика), оно означало бы такое колоссальное насилие над его душой и телом, что это было бы куда страшнее, чем смерть в дороге.

«в поте лица добывать хлеб свой насущный».

«Не могу я с тобой врозь жить… Мне непременно нужно, чтобы всё было вместе… Ты говоришь: „Я тебя люблю, а тебе этого теперь не надо“… Только этого и надо. И ничто так не может оживить меня, и письма твои оживили меня».

Никогда не надо никого, ни мужчин, ни женщин, допускать в семейную жизнь супругов, это всегда опасно.
С.А.

Мистицизм — это праздное любопытство.

Считать одну свою жизнь жизнью — безумие, сумасшествие»,

Но если и окончательное бегство из жизни не решает проблем этой самой жизни, что говорить о бегстве в пространстве? Лишенный «райского» отношения к миру, человек обречен на «непоследовательность, шаткость и легкость в мыслях» и, как результат, на блуждание по жизни. Он становится «перекати-полем». Его несет ветром в непредсказуемых направлениях, пока не найдется тихое, защищенное от ветра место, где бедное растение могло бы зацепиться за почву.

Это было отречение от семьи, от самого этого многовекового института, в основе которого он отныне видел только похоть и узаконенную сексуальную эксплуатацию женщин мужчинами. Между тем женщины не только не препятствуют эксплуатации, но с девичьих лет по наущению матерей прибегают к изощренным способам ее приближения, вроде оголения плеч и грудей на балах, «нашлепок» на задницах, обтянутых джерси, и прочей «мерзости».

Из воспоминаний жены Поливанова следует, что не только свои произведения Толстой называл «вздором».
"Вот был Пушкин. Написал много всякого вздора. Ему поставили статую. Стоит он на площади, точно дворецкий с докладом, что кушанье подано… Подите, разъясните мужику значение этой статуи и почему Пушкин ее заслужил».

Эта медленная езда по российским железным дорогам помогала убивать Л.Н.»

Ум есть фонарь, который человек несет перед собой, а гений есть солнце затмевающее все.

Небольшой числитель, а знаменатель бесконечности.

… самые же душевнобольные — это несомненно те, которые в других людях видят признаки сумасшествия, которых в себе не видят.