Цитаты из книги Woman, Eating

Когда я выхожу из студии, у подножия лестницы возникает Бен. У него в руках пакет, на вид полный еды, и картонный стакан супа; он аккуратно ставит суп на пол и роется в карманах.

Сейчас я вижу его как впервые. За ним подпрыгивает вверх и вниз, заполняя лестничный проем, часть жизни, которую он уже прожил; перед ним простирается его будущее, поворачивая от места, где он стоит, и доходя до меня. Я вижу нотки горя и другие вещи: его младшая сестра, его папа, его дом детства, его спальня, все еще обставленная так же, как когда он был ребенком, с голубыми стенами и ободком поездов сверху, но еще я вижу четкий финал. Перед другими жизни простирались на десятилетия и десятилетия, но жизнь Бена резко обрывается всего через пару лет. Впереди его ждет времени не больше, чем жизнь ребенка.

Я подхожу ближе, тихонько закрыв за собой дверь в студию и оставаясь в тени лестницы. Можно рассказать, что ему осталось немного, думаю я, и, с вероятностью, это изменит ход его жизни, продлив ее на несколько добрых десятков лет. Или я могла бы его обратить; растянуть его крошечную жизнь до забвения, исказив ее в процессе, сделав ее странной и неестественной, подобной моей. Сложно принять решение. Я практически не двигаюсь. У Бена в руке телефон, он пишет сообщение. Потом в моем ­кармане вибрирует мой собственный телефон, и Бен разворачивается, прищуриваясь в мою сторону.

— Лид? — спрашивает он.

Я вижу, как прекрасна его маленькая жизнь; в этом освещении она практически сверкает, короткая, но идеальная. Перед ней невозможно устоять. Я выхожу из тени, и выражение на лице Бена немедленно меняется на шок и испуг. Должно быть, испив жизней других людей, я выгляжу безумно, как монстр. Я вытираю рот тыльной стороной ладони и вижу кровь.

— Что...

Бен пытается продолжить, но я прошу его помолчать и улыбаюсь, а потом беру его под мышками и приподнимаю; затем я склоняюсь над ним и оборачиваюсь вокруг него своим телом — мой подбородок на его плече, моя шея на его шее, — чувствуя его пульс как свой. Отпустив Бена, я достаю связку ключей из джинсов, вкладываю ее в его ладонь и прощаюсь:

— Мне нужно идти.

Бен ничего не отвечает. Он просто смотрит на меня с открытым ртом, по его коже размазалась кровь. И я ухожу, я оставляю жизнь Бена — нетронутую, крошечную и прекрасную, вместе со своей непрожитой жизнью рядом с ним — позади.

Еще какое-то время я продолжаю сидеть у двери. Я смотрю на свои предплечья и размышляю, что в них осталось от обеих сторон меня, теперь, когда в системе почти нет крови, а вены промыло молоко. Я вспоминаю привидевшееся мне вечером, пока молоко распространялось по телу, — о двух странных угрях, выживание которых, судя по всему, зависит друг от друга; и сон о моей маме. Хотя я провела значительную часть жизни, зациклившись на отце, думая, будто он представляет живую часть меня, я забыла, что мама на самом деле жива (вне зависимости от ее поступков и слов), а папа на самом деле мертв.

Наверное, я уже давно понимаю, что ни одну из моих сторон нельзя отделить от другой, и то же самое относится и к маме; невозможно наказывать демона, питая его только свиной кровью, не наказывая при этом человека; невозможно слушать только одну сторону и игнорировать другую; невозможно вынудить одну сторону впасть в спячку, а в это время вести жизнь, притворяясь только лишь второй стороной; невозможно морить голодом ни одну из сторон себя. Да и вообще, у меня нет сторон. Я — это две сущности, которые стали одной, и это и не демон, и не человек.

Мои руки. Их форма. Кости, с которыми я родилась. Линии моих запястий. Эти руки, скорее всего, следующие несколько столетий продолжат рисовать, но ведь не только. К чему они прикоснутся? К людям; может, к другим вампирам; может, вообще к другим существам, о которых я пока не знаю, — если это в принципе возможно, наверное, к моим собственным детям; к вершинам гор и разреженному воздуху; к песку и морю; темному пустому космосу; поверхностям других планет; реголиту в их кратерах; метеоритной пыли; огню солнца. Интересно, будет ли со мной кто-то еще, когда это случится; будет ли в моей руке другая рука — может быть, моей мамы? Дочки? Сына? Будет ли вокруг меня компания, которую я сама себе создам, рождая и (или) обращая новых вампиров? Нужно сначала немного пожить одной? Или стоит создать кого-то сейчас? Я ползу к столу и подтягиваюсь. На нем все мои вещи. Сев на ближайший стул, я выдавливаю несколько красок из тюбиков на блюдо-­палитру. Особо не задумываюсь. Снимаю Ягу с бельевой веревки. Прижимаю к себе, не ­надевая на руку. Я оставляю ее такой, как она есть, темной и пустой внутри, странной и неодушевленной, какой я ее нашла, — и начинаю класть краску поверх Яги-человека, которую создала вчера. Использую те же цвета, но превращаю ее во что-то более точное — как по отношению ко внешнему виду Яги-куклы, так и по отношению к моим чувствам. Я оставляю часть человеческой кожи и волос, но втягиваю темный фон в тело, и теперь неясно, где заканчивается фигура и начинается ночь за ее спиной. Луна светит из густых волос Яги и отражается в ее глазах.

Картина не закончена, но это хороший старт. Вскоре я понимаю, что продолжать невозможно. Мой голод так силен и я ощущаю такую тяжесть, и головокружение, и пустоту, что мне приходится опереться на руки. А потом я все равно падаю со стула, глухо ударяясь головой.

Какое-то время я остаюсь на полу, приходя в сознание и снова его теряя. Бен пишет опять, и мне удается прочитать сообщение, но я не отвечаю. Он спрашивает, как я, и обещает позже зайти с едой для меня. Мне хочется смеяться. А потом в моем сознании одновременно раздаются несколько голосов, как в хоре. Все в унисон велят мне поесть. Рот Яги-куклы на полу рядом со мной открывается, и ее голос не похож ни на человеческую речь, ни на звуки, издаваемые животными:

— Покорми меня, Лидия.

Мое тело поднимается, подчиняясь командам голода, и я выхожу из студии, положив в карман только ключи и телефон.

Я тянусь к нему — теперь это легко, видимо, намордник сняли; настолько легко, будто мои руки и ноги могут прогнуться назад, если я захочу, будто я без труда могу протянуть руку через предметы, через кожу, через его ребра и мышцы, достать до сердца Бена. Моя ладонь опускается на его живот; теперь мои зрачки расширились, дыхание пришло в норму — правильное, медленное и спокойное. Я глажу тело Бена, достигаю его руки — быстро, но нежно — и вкладываю свою руку в его ладонь. Та теплая и немножко потная. На мгновение я чувствую себя прекрасно — уже не утратившим самообладание существом, а просто человеком, — лежа в кресле здесь, под лампочками, чувствуя, как моя кожа слегка нагревается, думая о том, что Точка или этот момент — это навсегда, это дом, где мы будем готовить еду друг для друга и для друзей.

Но примерно секунду спустя Бен отдергивает руку. Воздух в том месте, где она только что была, твердеет. — Лид. Мы так не можем.

Я нащупываю карман своих джинсов. Темное местечко, спрятаться моей руке. Сердце снова бьется быстрее обычного, только теперь в этом нет ничего приятного.

— Прости, Лид. Я с Анз. Та ночь была ошибкой.

Опускаюсь — быстрее, чем ожидала, очень резко — обратно на кресло-мешок. Бена чуть подбрасывает.

— Я тебе не нравлюсь, — слышу я свой голос, и немедленно приходит стыд за то, как по-детски звучат слова.

Только это было сказано искренне: ошибка здесь во мне. Не из-за чего-то хорошего в отношениях Бена и Анзю или того, что (несмотря на его рождение и важные моменты из жизни, впитанные мною) мы с Беном на самом деле недостаточно знакомы, а Анзю обгоняет меня на многие годы жизни с Беном, заботы о нем и любви к нему, — а потому, что я демон. Демон, похожий на свинью. Столько лет пила кровь животного — и приняла его черты. Меня наполняет смерть. Когда той ночью с Беном я изучала новые грани жизни, может быть, он постигал обратное: темную, зловещую, непостижимую волну, непроглядный туман.

— Дело не в этом, Лид. Ты мне искренне нравишься, но нам просто нужно остаться друзьями. Я киваю, но, по ощущениям, собственное тело уже не подчиняется мне, его контролирует что-то или кто-то еще.

Бен выталкивает себя из кресла-мешка и спрашивает:

— Давай спущусь за своим ноутбуком или еще чем-нибудь? Мы могли бы просто остаться тут и посмотреть кино. Принесу одеяло и все остальное.

Я качаю головой. Вдавливаю ногти в плоть ладоней, пока из маленьких ранок не начинает течь жидкость. Я пытаюсь заговорить, пытаюсь произнести «нет», но обнаруживаю, что онемела. Голос пропал. Крошечные последние остатки утиной крови теперь направляются только к важнейшим мышцам. Гортань обездвижена. Я представляю, как внутри горла все обесточивается, как мышцы теряют тонус и растекаются по ближайшей плоской поверхности. Язык упирается в зубы. «Тебе нужно поесть», — говорит голос у меня в голове.

— В общем, я через пару дней переезжаю домой, чтобы провести время с младшей сестренкой и папой и, ну, понимаешь, побыть с мамой.

— Ого, конечно. Анзю поедет с тобой?

— Нет. Не нужно ей ехать. Одна берлинская галерея хочет представлять ее и, не знаю... она на важном этапе своей карьеры, все такое. Зачем тянуть ее вниз за собой, понимаешь?

— Вы расстались?

— Нет. Но да, наверное, мы сейчас вроде как на разных этапах жизни. Наверное, я недавно понял, что хочу меньше, чем хочет Анз. Я хочу семью, и, типа, нормальную стабильную работу, и маленький домик. Найти кого-то, и осесть, и состариться. А Анз, ну, гонится за этой огромной мечтой.

— Это не меньше.

— В смысле?

— То, чего ты хочешь. — Ловлю недоуменный взгляд Бена. — Это не меньше, чем то, чего хочет Анзю.

Как признаться, что на самом деле я мечтаю о том же, но именно этого у меня никогда не будет, и «никогда» позволяет мне видеть в этом огромную ценность? В том, чего хочет Бен, для меня больше жизни, чем в том, за чем гонится Анзю, — видимо, за версией того, чем я обладаю по своей природе, — по сути, за бессмертием, но через искусство.

— Но ведь мы, как художники, не должны хотеть таких вещей, да? — рассуждает Бен. — Думаю, большинство людей сочло бы мое искусство неискренним, узнав, что я не вкладываю в него всю свою жизнь, поняв, что не собираюсь променять на него жизнь с семьей и детьми, и стабильный доход, и все остальное.

— Но, может быть, эти люди — дураки, — говорю я. В мое тело понемногу возвращается движение. В пальцы. Крепко сжимаю их в кулаки.

— Не знаю. Наверное, я все еще думаю о себе как о художнике-дегенерате или типа того, что мне не хватает чего-то, делающего художников хорошими, чего-то, благодаря чему они не думают о всяких штуках из нормальной жизни и концентрируются на том, чтобы их не забыли после смерти.

— Думаю, искусство меняет свое значение для людей, когда становится чем-то, чем они могут обладать, — говорю я, вспоминая тихо скользящего вокруг зала в «Кактусе» комика; в том, как он смотрел на картины, было нечто тревожащее, и теперь я вижу причину в том, что он бы мог легко и просто купить их и повесить у себя дома, остаться единственным человеком в мире, который сможет смотреть на эти работы, пока он жив.

Я думаю о работах моего папы, которые купили коллекционеры и знаменитости; несколько работ, по словам мамы, купил очень успешный актер, и, когда он умер, коллекция искусства перешла к его дочери. Странно знать, что дочь этого актера имеет больше прав, чем я, на одну из немногих вещей, способных связать меня с собственной японской и человеческой половинами. А есть еще картины моего папы, купленные Гидеоном; Гидеон каждый день может смотреть на любую из них и изучать отметины на шелке, каждая из которых связана с определенным моментом в жизни папы. Гидеон может проследить за линией на картине и пережить момент, когда мой папа, сколько бы лет назад это ни было, решил поднять кисточку с шелка или заставить линию сделать резкий поворот. Каждая небольшая отметина — решение на всю жизнь, даже самая-самая маленькая. Каждая мельчайшая отметина принадлежит Гидеону.

Что-то в позе Гидеона говорит о слабости, как будто он не смог бы встать, если бы попытался, как будто его тело проваливается в кресло и принимает форму его негативного пространства. Мысль, посетившая меня, когда мы встретились впервые, теперь еще очевиднее: Гидеон выглядит так, как выглядел бы в представлении обычного человека вампир. Но в этот раз дело не в одежде, а в болезненном, трупном цвете лица, пустых глазах, невероятно сутулой осанке, в его дыхании или, скорее, в отсутствии дыхания — он абсолютно неподвижен, даже пыль в комнате движется активнее, чем он. Мама считает причиной возникновения таких, как мы, болезнь, порожденную властью и колониализмом. Как-то раз один человек забрал так много чужого, ему не принадлежавшего (он забирал чужие дома, вещи, скот, фермы, тела), что больше не мог питать свое тело едой (тем, чего оно действительно заслуживало) и стал обречен до конца жизни брать только то, что ему не принадлежит, а жизнь эта длилась вечность. Эта болезнь распространялась, пока не затронула и колонизаторов, и тех, кого они колонизировали. Я не верю в эту историю. Для этого мне нужно было бы поверить в Бога, а я не уверена, что способна. Но это сильный образ. Пусть он ничего и не объяснил в плане моего происхождения, он многое говорит о маме, объясняет, откуда взялась бо́льшая часть ее ненависти к себе.

И все же брать, скорее всего, плохо для души, и именно это я сейчас и вижу перед собой. Мужчину, который многое взял. Я чувствую это в Гидеоне, как чувствую, когда кто-то идет за мной, как чувствую, как бьются сердца людей, когда сыта. Я знаю, что Гидеон много чем владеет. Предметы искусства с затонувших кораблей, из древних городов, слепок человеческого черепа, украшенный алмазами Дэмьеном Хёрстом, искусство со всего мира, работы молодых, старых и мертвых художников — и, конечно, работы моего отца. Гидеон богат, и его жизнь обогащена культурой. Но его тело, неподвижное и подпертое витиеватым старым креслом, кажется недокормленным.

Мне странно думать, что Гидеон владеет папиными картинами. Деньги Гидеона хоть и не напрямую, но поддерживают теперь мамину жизнь, и, значит, они также частично ответственны за то, что я сама сейчас живу так, как живу. Это заставляет вспомнить о ребенке в утробе, который никак не выбирает, что потребляет его мать, но кровь все равно питает его тело через пуповину. Мне становится плохо от одной этой мысли.

Я хочу сдаться, распластаться по этой стене, закрыть глаза и ничего не делать: не пытаться вписаться в человеческий мир, завести друзей, создавать искусство, не пытаться найти кровь и прокормить себя. Может быть, пока во мне будет оставаться хоть какая-то жизнь, из меня вырастут небольшие растения и грибы, и я стану чем-то прекрасным, ничего не осознавая, но продолжая жить и давать жизнь разнообразными путями. Или стану насестом для птиц и белок или произведением искусства, на которое смогут приходить посмотреть люди. Я могла бы просто остаться здесь, как камень, под дождем и солнцем, не меняясь, просто существуя, пока кто-нибудь не придет накормить меня.

Йе-Йе живет в Лондоне, но я не сообщила ей, что приехала. «Как дела? Я скучаю! Хочу узнать, как ты там. У тебя все хорошо? Дай знать, если будешь в Лондоне», — пишет она. Я не отвечаю и вряд ли отвечу, хотя хочу это сделать, хочу поговорить с ней о стажировке, о своих работах, об их отсутствии, о маме, о Бене, о том, что почувствовала, выпив из него (пусть и через полотенце, пусть и не так много): радость и полноту жизни, проявление любви, а не негатива. Но я будто живу в иной реальности, чем все остальные. И эти реальности не пересекаются. Они никогда не пересекутся.

Когда я была подростком, мама учила меня, как терять друзей. Она объяснила, как постепенно уходить из жизней других людей, чтобы в итоге они переставали мне писать и забывали о моем существовании. Она научила, как казаться скучной в зависимости от того, чем люди интересуются, или как вести себя более навязчиво, чем в моей природе, чтобы другой человек сам захотел от меня ­избавиться. Но мне не приходилось на деле применять большинство маминых уроков, за неимением таких друзей, которых нужно было терять. Вот только Йе-Йе. С ребятами из универа я никогда не общалась вне занятий, поэтому они очень мало обо мне знали и легко могли меня забыть с самого начала, и сомневаюсь, что кто-либо из них вообще считал меня другом, скорее просто знакомой или сокурсницей.

— Ты принадлежишь к другому биологическому виду. Думаешь, они не заметят, что ты не стареешь? Когда им будет тридцать, а ты будешь выглядеть как сейчас? Когда им будет сорок, пятьдесят? Любая дружба — с самого начала ложь, — сказала мама в ответ на мои протесты, когда она пыталась объяснить, как оборвать связь с Йе-Йе. — И вообще, Лидс, ни в чьей жизни нет ничего, что было бы навсегда. Просто ты чувствуешь это острее, чем другие, потому что твоя жизнь такая долгая. В общем, плакать тут не о чем.

Но все равно казалось жестоким по отношению к Йе-Йе намеренно отдаляться от нее: мы через многое прошли вместе, пока росли. Она была не из тех, кто просто перестанет общаться с подругой, когда та долго не отвечает или молчит, хотя мама говорила, что так поступает на удивление много людей. Йе-Йе волновалась за меня. Сначала, когда я перестала ей писать, она каждый день отправляла сообщение с вопросом, все ли у меня в порядке; потом она стала писать раз в неделю, потом раз в пару месяцев. Сегодняшнее сообщение — первое за последние пару лет. Однажды я рассказала маме, что Йе-Йе все еще пишет, и услышала в ответ: «Просто представь, что она мертва. А сообщения — игра твоего воображения». Я закрываю приложение и гашу экран телефона. Слова моей мамы о дружбе — одна из немногих вещей, в абсолютной истинности которых я уверена. Люди — стареющие и смертные — это цветы, они распускаются на одно лето, а потом увядают и умирают. А я подобна дереву.

Я слышала о людях, которые пробегают пятьдесят или шестьдесят миль по сельским дорогам — и не по равнине, как в Кенте, а по холмам, что рядом с Шеффилдом, — лишь бы почувствовать то же самое. Будто, достигнув абсолютного предела возможностей своего тела, можно прикоснуться к собственной ­смертности. Они ­доходят до самого края того, что называется жизнью, заглядывают за него и смотрят в огромную неизмеримую пустоту, и счастливы, потому что находятся не в пропасти, но над ней. Это и значит — жить. Но обычно люди не заглядывают за край и не узнают разницу между «всем» жизни и «ничем» смерти, и поэтому им — в отличие от тех бегунов — не дано почувствовать или понять, как будоражит жизнь.