Цитаты из книги Educated

Искусство вовремя заткнуться.

От отца я знала, что книгами можно либо восхищаться,либо ненавидеть их.

Я впервые увидел тебя в твоем мире, ты стала собой. Это чувствуется в твоих движения: словно ты провела на этой крыше  всю свою жизнь.

Семью, выбранную мной самой, я предпочла той, что дал мне Господь.

«Мы сами выбираем свои болезни, потому что они бывают нам удобными»

“Неужели образование, чтение, размышления, путешествия превратили меня в человека, который не принадлежит ни одному из миров?»

«В детстве я ждала, когда мой разум разовьётся, когда у меня появиться жизненный опыт, когда сформируются мои убеждения - и все это сделает меня личностью»

«Вина - это страх перед собственным убожеством. Это чувство никак не связано с другими людьми»

Я приехала, чтобы вернуть свою жизнь, спасти ее. Но спасать было нечего. Под ногами остался лишь зыбучий песок, зыбучая верность, зыбучие истории.

Если я уступлю сейчас, я проиграю не только в споре. Я потеряю власть над собственным разумом. Именно такую цену я должна была заплатить. Это стало мне ясно. Отец хотел изгнать из меня не демона, а саму меня.

И только потом мне стало ясно, как никогда прежде, что хотя я и отвергала мир своего отца, но так и не набралась смелости жить в новом мире.

Если первое падение было волей Господней, то по чьей воле случилось второе?

Когда собственная мать не поверила мне, я перестала верить самой себе

Учёба в нашей семье была делом самостоятельным. Можно было учиться всему, чему сможешь, после завершения работы. Кто-то из нас был более дисциплинированным, кто-то менее. Я была самой недисциплинированной, поэтому к десяти годам систематически изучала только азбуку Морзе - на этом настаивал отец.
- Если линии перережут, мы откажемся единственными людьми в долине, кто сможет общаться, - говорил он.
Я всегда думала, с кем же мы будем общаться, если окажемся единственными, кто владеет этой азбукой.

Про больницу никто не говорил. Момент был упущен. Возвращаться к нему значило вернуться к страху и ярости катастрофы. Отец сказал, что врачи всё равно ничего не смогут сделать. Мама в руках Господа.

Я думала о женщинах апачей. Как каменный алтарь, на котором они умерли, жизнь их была определена данным-давно - ещё до того, как кони пустились в галоп, их гнедые тела уже мчались к последнему рубежу. Задолго до смертельного скачка было определено, как будут жить и умрут эти женщины. Определено воинами, определено самими женщинами. Всё решено. Возможности выбора, бесчисленные, как зёрнышки песка, спрессовались и слежались в осадочную породу, потом в скалу - пока всё не превратилось в камень.

Бабушка никогда не рассказывала нам, что случилось с женщинами. Апачи воевали, но воинов не осталось. Наверное, бабушка считала, что всё кончилось слишком печально, чтобы рассказывать об этом. Слово "бойня" приходило на ум, потому что это действительно было бойней - сражение, в котором она из сторон не могла даже защищаться. Это слово мы использовали на ферме. Мы забивали кур, а не сражались с ними. Бойня - вот исход воинской смелости. Воины погибли как герои, их жены стали рабынями.

Мама не всегда соглашалась с отцом. Когда его не было рядом, я слышала, как она говорила такие вещи, которые он - по крайней мере, в своём новом воплощении - счёл бы богохульством. Она говорила: "Травы - это лишь добавки. При серьёзных болезнях нужно идти к врачу".

Линну всё это так не понравилось, что он больше никогда у нас не бывал. За всю свою жизнь я ни разу не видела его на горе. Впрочем, это было правильно. Он не пытался вернуть мамы в мир габардиновых платьев и кремовых туфель. Мы понимали, что разрушение маминой семьи стало рождением нашей. Сосуществовать рядом они не могли. Она могла принадлежать только одному миру.

И бабушка решила все силы приложить к тому, чтобы создать идеальную семью - или, по крайней мере, видимость идеальной семьи. Она считала, что так защитит дочерей от социального презрения, мучившего в детстве её саму.
Отсюда и взялась ограда из белого штакетника и шкаф, полный красивой одежды. Но у бабушкиных усилий был и другой результат: её старшая дочь вышла замуж за довольно неприятного молодого человека с чёрными как смоль волосами и склонностью к весьма нетрадиционному поведению.

семье, но семья эта жила в благочестивой мормонской общине, где, как и во многих общинах, грехи отцов перекладывали на детей. Ни один уважаемый мужчина в городе никогда не женился бы на ней.

Ребёнок родился без осложнений. В этом было нечто мистическое и романтичное. Я стала свидетелем поворота жизненного цикла, но мама была права: мне это не понравилось. Всё было долго, мучительно и плохо пахло.