Цитаты из книги Басни

"Ты пойми, что я не ревную - это мерзкое слово. Я не могу ревновать и верить, чтоб... Я не могу сказать, что я чувствую, но это ужасно... Я не ревную, но я оскорблён, унижен тем, что кто-нибудь смеет думать, смеет смотреть на тебя такими глазами..."

Разговор о лошадях занимал его, но ни на минуту он не забывал Анны, невольно прислушивался к звукам шагов по коридору и поглядывал на часы в камине.

Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему! А теперь она ничего не умела и не могла сказать. Но Серёжа понял всё, что она хотела сказать ему. Он понял, что она была несчастлива и любила его.

Горе её было тем сильнее, что оно было одиноко. Она не могла и не хотела поделиться им с Вронским. Она знала, что для него, несмотря на то, что он был главною причиной её несчастья, вопрос о свидании её с сыном покажется самою неважною вещью. Она знала, что никогда он не будет в силах понять всей глубины её страданья; она знала, что за его холодный тон при упоминании об этом она возненавидит его. И она боялась этого больше всего на свете и потому скрывала от него всё, что касалось сына.

Ему было девять лет, он был ребёнок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берёг её, как веко бережёт глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу.

В смерть, про которую ему так часто говорили, Серёжа не верил совершенно. Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть, и в особенности в то, что он сам умрёт. Это было для него совершенно невозможно и непонятно.

Он отгонял от себя эти мысли, он старался убеждать себя, что он живёт не для здешней, временной жизни, а для вечной, что в душе его находится мир и любовь. Но то, что он в этой временной, ничтожной жизни сделал, как ему казалось, некоторые ничтожные ошибки, мучало его так, как будто и не было того вечного спасения, в которое он верил.

Я слаб. Я уничтожен. Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.

Хозяйка была круглолицая, белокурая и невысокая женщина, вся сияющая ямочками и улыбками.

Графиня Лидия Ивановна была высокая полная женщина с нездорово‑желтым цветом лица и прекрасными задумчивыми черными глазами

Она, как при всяком свидании, сводила в одно своё воображаемое представление о нём (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.

Лёвин пощупал, ушёл за перегородку, потушил свечу, но долго ещё не спал. Только что ему немного уяснился вопрос о том, как жить, как перед ним ставился новый неразрешимый вопрос - смерть.

Мысли Лёвина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один - смерть. Смерть, неизбежный конец всего, в первый раз с неотразимою силой представилась ему. И смерть эта, которая тут, в этом любимом брате, спросонков стонущем и безразлично по привычке призывавшем то бога, то чёрта, была совсем не так далека, как ему прежде казалось. Она была и в нём самом - он это чувствовал.

"Ты пойми, что для меня с того дня, как полюбила тебя, всё, всё переменилось. Для меня одно и одно - это твоя любовь. Если она моя, то я чувствую себя так высоко, так твёрдо, что ничто не может для меня быть унизительным. Я горда своим положением, потому что... горда тем... горда..." - Она не договорила, чем она была горда. Слёзы стыда и отчаяния задушили её голос.

Остановившись и взглянув на колебавшиеся от ветра вершины осины с отмытыми, ярко блистающими на холодном солнце листьями, она поняла, что они не простят, что вся и все к ней теперь будут безжалостны, как это небо, как эта зелень.

Яшвин, игрок, кутила и не только человек без всяких правил, но с безнравственными правилами, - Яшвин был в полку лучший приятель Вронского. Вронский любил его и за его необычайную физическую силу, которую он большею частью выказывал тем, что мог пить, как бочка, не спать и быть всё таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение...

Ему необходимо было быть одному, чтоб обмануть время.

Только одни на свете были эти глаза. Только одно на свете было существо, способное сосредотачивать для него весь свет и смысл жизни.

"Он предписал как можно больше движения физического и как можно меньше умственного напряжения и, главное, никаких огорчений, то есть то самое, что было для Алексея Александровича так же невозможно, как не дышать; и уехал, оставив в Алексее Александровиче неприятное сознание того, что что-то в нём нехорошо и что исправить этого нельзя."