Цитаты из книги Басни

Десять лет с костей

Уважение было придумано, чтобы заполнить ту пустоту, где должна быть любовь.

... – Я так пылен, что и боюсь дотронуться. Я был так занят, что и не знал, когда вырвусь. А вы по-старому, – сказал он, улыбаясь, – наслаждаетесь тихим счастьем вне течений в своем тихом затоне. Вот и наш приятель Федор Васильич собрался наконец.
– Но я не негр, я вымоюсь буду похож на человека, – сказал Катавасов с своею обычною шутливостью, подавая руку и улыбаясь особенно блестящими из-за черного лица зубами.

Искусство не терпит спора и рассуждений.

У девушки бывает, и может быть такое чувство, что она не знает, кого она любит, и не знает что сказать.

Вся молодость, окончательно ребячество одно.

Анна посмотрела в газетах расписание поездов. Вечером отходит в восемь часов две минуты. "Да, я поспею".

"Нет, всё - только жить! Ведь я люблю его. Ведь он любит меня! Это было и пройдёт", - говорила она, чувствуя, что слёзы радости возвращения к жизни текли по её щекам.

Выходя, он в зеркало увидал её лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде, чем он придумал, что сказать.

"Зачем я не умерла?" - вспомнились ей тогдашние её слова и тогдашнее чувство. И она вдруг поняла то, что было в её душе. Да, это была та мысль, которая одна разрешала всё. "Да, умереть!.."

-Она очень милая, очень, очень жалкая, хорошая женщина, - говорил он, рассказывая про Анну, её занятия и про то, что она велела сказать. -Да, разумеется, она очень жалкая, - сказала Кити, когда он кончил.

"Какая удивительная, милая и жалкая женщина", - думал он [Лёвин], выходя со Степаном Аркадьичем на морозный воздух.

Перед отъездом Вронского на выборы, обдумав то, что те сцены, которые повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия, чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий взгляд, которым он посмотрел на неё, когда пришёл объявить о своём отъезде, оскорбил её, и ещё он не уехал, как спокойствие её уже было разрушено.

Если б Лёвин мог понять, как он понимал, почему подходить к кассе на железной дороге нельзя иначе, как становясь в ряд, ему бы не было обидно и досадно; но в препятствиях, которые он встречал по делу, никто не мог объяснить ему, для чего они существуют.

"Сначала будет, как теперь, что-то неясное, затаённое, а потом она привыкнет. Во всяком случае я всё могу отдать ей, но не свою мужскую независимость", - думал он [Вронский].

Ты не поверишь, какое для меня наслажденье эта хохлацкая лень.

"Я себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело", - сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело.

- Положение её тяжело в свете, я понимаю. - В свете это ад! - мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. - Нельзя представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Петербурге в две недели...

- Какая муха тебя укусила? Что же тебе показалось, если молодой человек... Но место, в которое Лёвина укусила муха, видно, ещё болело, потому что он опять побледнел, когда Степан Аркадьич хотел объяснить причину, и поспешно перебил его: - Пожалуйста, не объясняй причины! Я не мог иначе!