Цитаты из книги Басни

"Боже мой, куда мне?" - всё дальше и дальше уходя по платформе, думала она.

Женщина, которая не угадала сердцем, в чем лежит счастье и честь ее сына, у той женщины нет сердца.

Зачем, когда в душе у неё была буря, и она чувствовала, что стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или поздно узнает же всё, - она не знала; но, тотчас же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.

Все знали, что он неизбежно и скоро умрёт, что он наполовину мёртв уже. Все одного только желали - что б он как можно скорее умер, и все, скрывая это, давали ему из стклянки лекарства, искали лекарств, докторов и обманывали его, и себя, и друг друга. Всё это была ложь, гадкая, оскорбительная и кощунственная ложь.

Другое немножко неприятное было то, что новый начальник, как все новые начальники, имел уж репутацию страшного человека, встающего в шесть часов утра, работающего, как лошадь и требующего такой же работы от подчинённых.

Он не мог ошибиться. Только одни на свете были эти глаза. Только одно было на свете существо, способное сосредотачивать для него весь свет и смысл жизни. Это была она. Это была Кити.

Наказанный сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с тарелкой. Под видом желания обеда для кукол, она она попросила у англичанки позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла её брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказания, он ел принесённый пирог и сквозь рыдания приговаривал: "Ешь сама, вместе будем есть... вместе".

Для Константина Лёвина деревня была тем хороша, что она представляла поприще для труда несомненно полезного; для Сергея Ивановича деревня была особенно хороша тем, что там можно и должно ничего не делать.

Яшвин с фуражкой догнал его, проводил его до дома, и через полчаса Вронский пришёл в себя. Но воспоминание об этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжёлым и мучительным.

- Нет, каково мы окончили! - рассказывал Петрицкий, - Волков залез на крышу и говорит, что ему грустно. Я говорю: - давай музыку, погребальный марш! Он так и заснул на крыше под погребальный марш.

Квартира Вронского всегда была притоном всех офицеров.

«Туда! – говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углем песок, которым были засыпаны шпалы, – туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя».

... когда прошло воспаление и он стал оправляться, он почувствовал, что совершенно освободился от одной части своего горя. Он этим поступком как будто смыл с себя стыд и унижение, которые он прежде испытывал. Он мог спокойно думать теперь об Алексее Александровиче. Он признавал все великодушие его и уже не чувствовал себя униженным. Он, кроме того, опять попал в прежнюю колею жизни. Он видел возможность без стыда смотреть в глаза людям и мог жить, руководствуясь своими привычками.

Он чувствовал себя невыразимо несчастным теперь оттого, что страсть его к Анне, которая охлаждалась, ему казалось, в последнее время, теперь, когда он знал, что навсегда потерял ее, стала сильнее, чем была когда-нибудь. Он увидал ее всю во время ее болезни, узнал ее душу, и ему казалось, что он никогда до тех пор не любил ее. И теперь-то, когда он узнал ее, полюбил, как должно было любить, он был унижен пред нею и потерял ее навсегда, оставив в ней о себе одно постыдное воспоминание.

Муж, обманутый муж, представлявшийся до сих пор жалким существом, случайною и несколько комическою помехой его счастью, вдруг ею же самой был вызван, вознесен на внушающую подобострастие высоту, и этот муж явился на этой высоте не злым, не фальшивым, не смешным, но добрым, простым и величественным.

– Но я увидел ее и простил. И счастье прощения открыло мне мою обязанность. Я простил совершенно. Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастья прощения! – Слезы стояли в его глазах, и светлый, спокойный взгляд их поразил Вронского.

... испытывая некоторое облегчение от известия, что есть все-таки надежда смерти, он вошел в переднюю.

«Если обман, то презрение спокойное, и уехать. Если правда, то соблюсти приличия».