Варавва

Когда Варавва убил своего отца, он родился во второй раз: настоящим лидером разбойников, бесстрашным, расчетливым, беспощадным. Когда распяли Христа, наш герой родился уже в третий раз, став человеком сомневающимся, "желающим верить", однако по-настоящему не способным на это. Поиск "чего-то большего" не приносит счастья, но обрекает на тяжелые думы, на бесконечную внутреннюю борьбу между материализмом и желанием поверить в чудо, будь то воскрешение мертвых или же искренняя любовь одного человека к другому. Пер Лагерквист, сочиняя историю о том, кого обычно обходят вниманием, поделился с нами своими собственными сомнениями по поводу христианских максим, поразмышлял о причинах их распространения, побыл в шкуре непопулярного персонажа и в очередной раз дал читателю почувствовать, что упорный поиск ответов на вечные вопросы - это путь, усеянный отнюдь не розами, но многочисленными препятствиями, которым несть числа...

Такая интересная получилась фантазия на тему веры: как повлияла встреча со Христом на разбойника Варраву, которого помиловали и отпустили, в тот день, когда Христа распяли.

Вера Варравы чем то очень похожа на веру современных людей. Он узнал Спасителя только после Его смерти, он не видел Его чудес и Воскресения, но он хотел поверить. По крупицам собирая рассказы об Учителе, он пытается поверить, но это очень сложно даётся.

Его жизнь постепенно меняется, возможно он и сам этого не замечает. Меняется в первую очередь его отношение к людям, он учится их жалеть и любить.

Также автор пытался предположить и отношение к Варраве апостолов, которые его узнали и первых христиан. Но надо, конечно, не забывать, что всё это художественный вымысел.

Мессия был распят вместо него, но что все те, кто шел за ним, нашли в нем? Этому вопросу Варавва появятил жизнь, стоит ли вера того, чтобы дать ей дорогу в душу или нет? Он правда светился, или это было солнце ослепившее Варавву чуть ранее? А если он не бог, а если все это обман и как можно верить в того, кто спокойно дает обрекать людей на нечеловеческие страдания в глубинах медных рудников, кто заставляет умереть за себя, но только смерть эта оказывается бесполезной. А может в этом святится имя Его?

Вообще я стараюсь лишний раз не читать книги на религиозные темы, но когда автор выбирает нестандартный угол - не могу не клюнуть. Вообще идея взять человека, имя которого всем (кто в теме) знакомо, но история - неизвестна, и развить сюжет, исходя из этого третьего лица - она очень интересна, хотя мало кто за нее берется.
Каково это - быть тем, кого отпустили, когда среди казненных тот, кого считают Мессией? И вроде нет твоей в этом вины, а косой взгляд из каждого угла. И вся жизнь - посвященная попытке понять - за что? За что любили того, другого? Чем он так отличается? Почему тебя записали в виноватые? Каково это - ощущать, что вокруг с легкостью касаются какой-то тайны, в которую ты долбишься, как в стену, и не видишь ничего, кроме стены, хотя был ближе многих к этой тайне?
И отдельно, уже от себя - читая книгу, в очередной раз убеждалась, какая же сволочь этот самый христианский бог (уж простите меня в него верующие). Но идея мученичества во чью бы то ни было славу мне глубоко противна и толкающего людей на такое любить я не умею.

«Варавва» Лагерквиста напоминает многие произведения на евангельскую тематику, начиная от Булгакова и Казандзакиса. Но больше всего это похоже на «Иуду Искариота» Андреева. Только и сам главный герой, и манера изложения гораздо более приземленные – как, в общем-то, и полагается разбойнику в сравнении с учеником, пусть и предавшим. Если же закрыть глаза на такую близнецовость, это хорошая сильная повесть, которой чего-то не хватает. Чего-то такого не от мира сего. А без этого она превращается в мало что значащий эпизод.

По сути повести и рассказы Лагерквиста - притчи.
Это и достоинство и недостаток, ты погружаешься, сливаешься с героем, удивляешься концовке.
Плохо то, что не показала противоположная точка зрения, фокус камеры работает на максимальном приближении, и все кроме объекта истории остается размытым. Взять солдата, вернувшегося с войны. Он глубоко обижен тем, что его не узнали, но и его жена и дети его глазами выглядят как картонные фигурки, ни детали внешности, ни действий, ни образа. Будто и не на самом деле солдат вернулся, а только воспоминает их, как давно минувшее прошлое, детали которого стерлись из памяти.
Хотя, быть может, все так и задумано.

Я понимаю, почему Лагерквисту дали Нобелевскую премию именно после "Вараввы". Сто страниц ничем не примечательного текста оставляют в душе и памяти след надолго. Видимо это и есть талант.
Для меня это книга о человеческой рефлексии, о её плюсах и минусах, о её присутствии и отсутствии. С одной стороны нам показывают постоянно мыслящего, анализирующего и пытающегося понять суть событий Варавву. С другой - бездумно и слепо верящих в высшие силы последователей Христа. Кто из них более прав и справедлив в жизненных подходах? Надо ли верить по определению или нужно приходить к вере постепенно и осознанно? Лагерквист не даёт ответов и ни на чём не настаивает. Каждый волен сделать свой выбор самостоятельно.
Лично меня помимо основной линии весьма тронула человеческая история Вараввы и Заячьей Губы. Как она тонко прописана! Штрихами, обрывками воспоминаний, намёками... И вот уже перед нами картина отношений мужчины и женщины, жаждущих любви, но так и не утоливших эту жажду. Признаться, я плакала, когда читала момент с переходом через пустыню к месту захоронения их малыша. И когда через день перечитывала - снова плакала...
В прошлом году был снят мини-сериал, в котором роль Вараввы сыграл Билли Зейн. Если от оригинала сильно не отошли - это может быть интересно.
---
Имя Варавва, или Barabbas, со временем стало именем нарицательным. Так называли преступников, бандитов, злодеев. Даже А.Толстой в сказке про Буратино упомянул его в имени Карабаса-Барабаса. Но Лагерквист придумал этому человеку биографию, и всё сразу стало не таким уж однозначным...

Мой многоуважаемый тёзка - не самая популярная личность в Библии, хотя технически ничего плохого богу-жертвеннику не делал. Автор решил сделать Варавву центральным в произведении. Вышло... Вышло бы не так уж и плохо, если бы в и без того коротком романе постоянно не переливали из пустого в порожнее. Одно и то же, одно и то же мусолится снова и снова. И все такие возвышенные... Возвышенные побиваемые камнями женщины, возвышены рабы в каменоломне, возвышены надсмотрщики, стоящие с кнутами над людьми... Понятно, что по-другому на библейский сюжет особо не попишешь, но у некоторых получалось) Ну а в таком виде... Не совсем понятна цель написания. Атеист или просто критически настроенный читатель найдёт произведение неправдоподобным и скучным, верующему оно вовсе ни к чему. Обратить кого-то в веру эта вещь навряд ли сможет.

Автору дали нобелевскую премию. Не особо понятно, за что. Хотя, надо отдать должное, сам язык ничего - книга не вызывает ощущения тошнотворной нудотины, хотя могла бы, учитывая своё содержание.

1001 books you must read before you die: 284/1001.

Лауреат Нобелевской премии по литературе 1951 года Пер Лагерквист не слишком хорошо известен широкой аудитории в России. Что, впрочем, ничего не говорит о масштабе его творчества. Масштаб этот определяется не только влиянием на западную культуру, но и величиной и сложностью поднимаемых в его произведениях вопросов. А самый главный, пожалуй, вопрос, – в чём найти основания бытия человеку, живущему в постхристианскую эпоху.

Может показаться, что в этом Лагерквист неоригинален, ведь о новой культурной ситуации после «смерти Бога» в XX веке писали очень и очень многие; можно даже сказать, что это главный вопрос философии минувшего столетия, который вряд ли решён и в наше время. Поэтому привлечь к себе внимание можно было только ответом, отличным от сонма других. И я не могу сказать, что ответ Лагерквиста был каким-то особенно новым, изящным, остроумным и изощрённым с точки зрения метафизики. Нет, он не породил новых метафизических систем, не придал импульс для дальнейшего развития философии. Этот ответ и не преследовал таких целей, ведь он был направлен в практическое русло: показать простому человеку, что у него в любое время, независимо от культурной ситуации, есть основания для счастья.

Речь, конечно же, не о банальном эвдемонизме, а, скорее, о сопротивлении абсурду, в который человека усиленно загоняли мыслители первой половины и середины ХХ века. Абсурдность человеческого существования стала прямо-таки общим местом размышлений западных интеллектуалов, и выводилась она из ситуации «смерти Бога». Ведь Бог долгое время служил своего рода гарантом того, что человеческое существование имеет смысл – и индивидуальная история отдельной личности, и история всего человечества. Смысл, план, вневременной трансцендентный порядок, основание для нравственности – вот что должно умереть вместе с Богом независимо от факта его реального существования. Теперь всё, что выходит за пределы эмпирического бытия человека и составляет основания его существования как некая внешняя обязывающая причинность, не то чтобы исчезло, а переместилось в имманентное. По сути, в культуру. Для кого-то такое перемещение и есть исчезновение, ведь абсолютное и безусловное перестаёт быть таковым и отдаётся на откуп людям, становясь относительным и условным. А относительного и условного во все времена было предостаточно, однако не к нему устремляется ищущий взор метафизика.

Но Пер Лагерквист – не метафизик, и вполне согласен быть имманентистом. Он говорит, что основание человеческого существования находится в нём самом, то есть жизнь утверждает саму себя. Нет, не то чтобы герои этого шведского писателя не ищут Бога – конечно, ищут. Например, заглавный персонаж романа «Варавва» всю жизнь пытается поверить в божественную сущность Иисуса. Когда-то Варавву освободили перед казнью на кресте, и он стал свидетелем распятия несчастного проповедника. И всю долгую жизнь его мучил вопрос: почему тот, другой, умер на кресте за него, преступника Варавву? И более того, за всех остальных людей? Попытки ответить на этот вопрос помогают ему изменить жизнь, уйти из банды грабителей, выстоять в нечеловеческих условиях каторги. Однако обрести веру не помогают. Так до конца жизни и неясно Варавве, Богом ли был Иисус или человеком.

Хотя если говорить о влиянии искупительной жертвы на жизнь одного из искуплённых, то оно существует независимо от факта божественности или человечности искупителя. То есть не так уж важно, есть ли Бог и какой он, гораздо важнее, что его присутствие в душе человека или в культуре способно исполнять смыслопорождающую функцию или служить основой для нравственности. Юный герой автобиографической повести Лагерквиста «В мире гость» избрал себе богом чёрный камень в лесу. С библейским Богом отношения не заладились, но его функцию успешно выполнил каменный суррогат: герой молился ему со слезами на глазах, делал объектом своего жаркого религиозного чувства, просил о главном – выступить гарантом существования того мира, который люб герою. Сама идея о том, что завтра Бог или рок может сыграть в кости, и знакомый мир разлетится на осколки, вызывала у него ужас, и мальчик просил о сохранении настоящего, каким бы оно ни было. Спасти настоящее от будущего, рождаемого трансформирующим реальность ходом времени, – вот задача, которую герой возлагал на своего «бога». По сути, это означает изгнать из мира смерть – задача, которая по силам только сверхчеловеческой инстанции.

Но, конечно, смерть в мире осталась и даже вскоре явила себя мальчику в виде неизлечимой болезни бабушки. Чувство, которое он испытал после постановки диагноза, – это досада, только в крайне усиленной степени. Он досадовал даже на саму бабушку и не хотел с ней встречаться, будто это она виновата, что стала воротами для вхождения смерти в мир, и по доброй воле разрушает миропорядок, который так полюбился герою и который он хочет сохранить в неизменности. Стал объектом досады и чёрный камень, не справившийся со своей ролью гаранта. Но ведь и библейский Бог не является гарантом вечной целостности мира, он не препятствует злу, поселяющемуся в мире и нарушающему его гармонию. Да и смерть, в общем-то, для носителей религиозного мировоззрения не является чем-то страшным, ведь если существует Бог, то даже смерть имеет свой смысл, а потому не пугает и не превращает жизнь в абсурд. Она вообще не рассматривается как полный и окончательный конец. А вот если «Бог умер», тогда и в человеческой жизни поселяется смерть как идея неминуемой конечности. Убив Бога, человек и себя сделал по-настоящему смертным.

«В мире гость» – так называется эта повесть, и она хорошо передаёт самоощущение человека в мире. Всего лишь гость, не хозяин; а в гостях мы пребываем с ощущением временности, которое не позволяет укореняться. Мы ведь не обустраиваем и не перестраиваем дом, в котором гостим, не устанавливаем в нём свои порядки. Зачем, если всё равно скоро уходить? И это ощущение скорой возможности ухода постоянно присутствует в произведениях Лагерквиста: его герои будто находятся недалеко от порога «дома» и в любой момент могут выйти наружу, на холод, тьму и пустоту. Они все в мире – будто гости.

Однако статус гостя вовсе не мешает наслаждаться пребыванием в этом месте, не мешает лицезреть его красоту и стремиться как можно дольше оттягивать уход. Разве в гостях нам так уж плохо? Поэтому проблема самоубийства для Лагерквиста, в отличие от, например, Камю, не является главной и ключевой. Да, швед, как и француз, считается экзистенциалистом, особенно в поздний период творчества, но выводы из схожих посылок он делает совершенно другие. Поразмыслив над фактом конечности жизни и вероятным отсутствием Бога, Лагеквист всё-таки утверждает жизнь, а не отрицает её. Утверждение жизни – вот его ответ на главный вопрос западной философии прошлого столетия. Ответ, который вряд ли покажется убедительным философам, ведь под ним нет какой-то внятной метафизики, но он вполне подходит рядовому человеку, так как даёт ему успокоение и шанс на счастье.

У Лагерквиста даже есть герой, которого можно назвать противоположностью Сизифу Альбера Камю. Сизиф, как известно, изо дня в день выполняет одну и ту же работу без шанса на освобождение, и считает свою жизнь абсурдной. А у Лагерквиста в повести «Улыбка вечности», герои которой – люди в загробном мире, есть герой, который при жизни работал билетёром в общественном туалете. Что для него человек? Это кусочек ног, которые он видит в окне под потолком расположенного в подвале туалета, и малоприятные звуки, идущие из кабинок. Как тут стать человеколюбом и утвердиться в любви к жизни, если видишь только исполняющих естественные потребности посетителей? Да Сизиф бы взвыл от такого ещё быстрее, чем от своего камня. Но герой повести умудряется мыслить иначе: «А что в этом плохого? Он занял место, которое всё равно должно было быть занято; не он, так кто-нибудь другой должен был бы его занять. Так пусть это будет он. Должность была маленькая, но он и сам был не бог весть кто. Обыкновенный, рядовой человек, а это как раз и была должность для обыкновенного, рядового человека. Так он рассудил и прожил жизнь счастливо». В общем, Лагерквист описал типичного маленького, но вовсе не лишнего человека: он знает, что выполняет некую общественную функцию, он нашёл себя в ней, и потому нужен миру, даже если люди не обращают на него внимания. И это сильный контраст с некоторыми героями русской классической литературы, которые по происхождению вовсе не были маленькими людьми, но умудрились оказаться лишними.

Видно, кстати, что жизнь понимается Лагерквистом вовсе не в бергсонианском ключе – как некий иррациональный непрекращающийся поток. В метафизике Бергсона жизнь бесконечно течёт откуда-то и куда-то, воплощаясь в формах живых существ лишь на время; она постоянно рождает формы и так же неумолимо убивает их, чтобы превратиться во что-то иное. А у Лагерквиста жизнь имеет начало и конец, потому что она – существование отдельного существа, она принадлежит только ему. А у других – другая жизнь, а не очередная временная форма одной общей субстанции. Поэтому если классическая философия жизни давала основания для единства всего живого, то жизнь у Лагерквиста стала достоянием отдельной личности, и только ей самой предстояло определить ценность и смысл своей жизни. Ни Бог, ни какая-либо рациональная или иррациональная субстанция человеку в этом не помогут.

Характерно, что герои повести «Улыбка вечности» после долгих тысячелетий пребывания в своём загробном царстве, заполненных бессчётными разговорами о прошедших жизнях, вдруг перестают понимать, что вообще значит факт их временного пребывания на Земле. Начинается великое смятение, и весь сонм некогда живших отправляется на поиски Бога, чтобы задать ему прямой вопрос. Долго они идут, и вот наконец находят маленького субтильного старичка, занятого хозяйственными делами. Бог смотрит на них с удивлением, не вполне понимая, что же они все от него хотят. Мол, я создал вас, дал вам шанс на жизнь, а дальше вы уж как-нибудь сами.

Получается своего рода этический деизм: как материальный мир в деистическом мировоззрении не нуждается в творце после окончания процесса творения, так и человек должен эмансипироваться от творца и устраиваться в бытии самостоятельно. Как мальчик, потерявший отца и вынужденный резко повзрослеть. В общем, нужен смысл – ищи его сам. Кажется, что это жестоко, но у этого есть и другая сторона: зато никто не сможет у тебя отнять обретённый тобою смысл жизни. Чтобы ни случилось, а осознания важности и значимости твоего существования тебя уже не лишить, и своё человеческое достоинство ты можешь сохранить независимо от степени разрушающего воздействия на тебя сверхмассивных доктрин. А уж в этом ХХ век изрядно преуспел.

Так что Лагерквист, конечно, гуманист. А ещё он не только этик, но и в какой-то степени эстетик, ведь если присмотреться, то именно в эстетике его герои часто находят основания для обретения смысла и ценности жизни. Если быть более точным – в красоте целого. В это «целое» входят и природа, и общество: всё это – невыразимо прекрасно, всё насыщено гармонией и без какой-либо части уже не будет столь же полно и гармонично. Поэтому персонажи писателя иногда кажутся завороженными красотой окружающего, даже если в нём нет ничего экстраординарного. Просто ряд обычных элементов, складывающихся в удивительное мозаичное панно, каждый раз неповторимое. И смерть тогда становится невозможностью наблюдать его красоту в следующий момент. С этим-то смириться им сложнее всего: мозаика останется, а тебя в ней уже не будет, и другой займёт твоё место свидетеля красоты. В этой ситуации, конечно, мечтать о добровольном уходе как-то странно – хочется продлить себя как можно дольше.

Итак, Пер Лагерквист – экзистенциалист, но у него особая роль в этом интеллектуальном движении. Если другие мыслители – диагносты эпохи, безжалостно расточающие невыносимые для обычного человека заключения, то Лагерквист хочет выступить в качестве целителя. Может показаться, что его рецепт не лечит болезнь, а облегчает оставшиеся до смерти часы, но и в этом есть благородство и несомненная польза. Да и немалый общественный запрос, ведь не случайно, например, примерно в то же время возникла логотерапия Виктора Франкла. Да, смерть в любом случае неминуема, но отведённые тебе часы ты можешь прожить счастливо и достойно, в любви и благодарности за то, что хотя бы ненадолго стал частью удивительно сложного и прекрасного универсума.