Elena Knows

Ей не хотелось пойти отдохнуть, как посоветовал кто-то из соседей: вернетесь завтра, Элена, с первыми лучами солнца. Как будто первые лучи солнца – это что-то хорошее. Да что знает этот человек о том, что значат для нее первые лучи солнца? Вновь открыть глаза. Солнечный свет – предвестник битвы, которая предстоит ей каждый день: приподняться в постели, держась за веревки, дождаться, пока ее мертвая спина отлепится от смятой простыни, опустить обе ступни на холодную плитку пола, попытаться рывком встать, потащиться в туалет, там попытаться сесть на унитаз, чтобы помочиться, спустить трусы, помочиться, попытаться подняться, подняться, снова натянуть трусы, влажные, перекошенные, пригладить складки, а потом, потом, потом всегда найдется следующее дело, как будто недостаточно того, что с первыми лучами солнца ей нужно тащиться в туалет. Проснувшись, Элена каждое утро вспоминает, что ее ждет. Если б можно было, она бы так и осталась здесь, на этом самом стуле, в бюро ритуальных услуг, возле гроба своей дочери, сидела бы, неразумная, глядела бы на смерть и притворялась бы, что этот день не закончился, а новый никогда не начнется.

Несколько шагов спустя по черно-белой шахматной клетке под ногами Элена понимает: она проходит дом акушерки. Рита никогда больше не ступала на эту клетку с тех пор, как узнала, что в этом доме делают аборты. Никакая она не акушерка, мама, а убийца детей. Кто тебе сказал? Отец Хуан. А ему-то откуда знать? Он исповедует весь район, мама, еще бы он не знал. А ему не положено разве хранить тайну исповеди? Он же не сказал, кто делал аборт, сказал только, где их делают. А это не входит в тайну исповеди? Нет. Кто тебе сказал, что нет? Отец Хуан.