Архивы Дрездена: Доказательства вины. Белая ночь

Стоит только напрячь волю, и шипы вопьются мне в плоть. Не знаю, откуда берутся такие штуки, но Крейн не первый на моей памяти, у кого они имелись под рукой. Может, распродажа какая случилась…

Мыш вообще редко подает голос. Я уже привык к тому, что если уж он ворчит, значит, где-то неподалеку темные силы — черная магия, голодные вампиры или смертоносные некроманты. На почтальона, скажем, он вообще не обращает внимания.

Боль — это часть жизни. Иногда значительная, иногда не очень — но в любом случае, это часть большой мозаики, мелодии, игры. Боль делает две вещи: она учит тебя, говорит тебе, что ты жив. Потом она проходит, оставив тебя изменившимся. Иногда она делает тебя мудрее. Иногда она делает тебя сильнее. Так или иначе, боль оставляет отметину, и все важное, что случается с тобой в жизни, в той или иной степени связано с ней.

— Вы двое были вместе, — она повернулась к Элейн. — Потому ты его и знаешь.
— Это было очень давно, — заверил я ее.
Элейн подмигнула мне.
— Но первая любовь не забывается, правда?
— Первая железнодорожная катастрофа тоже не забывается.

— Ты хоть когда-нибудь можешь обойтись без этих своих дурацких шуточек?
— Даже во сне бормочу лимерики. Черно-белые, разумеется.

— Не заставляй меня думать, — запротестовала Мёрфи. — Моя вера превыше.
Я ухмыльнулся.
— Вот видишь? Потому я не религиозен.

Приятно видеть, что время не властно над вашим студенческим юмором

— Ты уверен, что с тобой все в порядке?
— Мы все живы. Остальное фигня.

Многое на свете выглядит не тем, чем является на самом деле. И уж к самым плохим вещам это относится в первую очередь.

— Падаван, — произнес я. — Я удваиваю твой оклад.
— Вы же мне не платите, Гарри.
— Тогда утраиваю.