The book thief

КРАСИВАЯ МЫСЛЬ
Один из них был книжным вором.
Второй воровал небо

Пока десять тысяч душ прятались от страха, один еврей благодарил бога за то что видел звезды.

То лето было новым началом и новым концом.

Сейчас я живу в подвале. Во сне у меня по-прежнему живут страшные сны. Однажды ночью после обычного страшного сна надо мной зависла тень. Она сказала: «Расскажи, что тебе снится». И я рассказал.
Взамен она объяснила, из чего сделаны её сны.

«Люди смотрели издалека. Такие вещи легче с расстояния.»

Бежевая кожа. В каждом глазу — болото. И дышал он, как беглец. Отчаянно, хоть и беззвучно. Только грудь выдавала в нем что-то живое.

«У него не было ни образования, ни воззрений, но что-что, а справедливость он понимал.»

И все же как-то — уверен, вам встречались такие люди — он умел всегда сливаться с фоном, даже когда стоял первым в очереди. Всегда был вон там. Не видный. Не важный и не особенно ценный.

Он старался поверить, а это никогда не сулит ничего хорошего.

Это одна из небольшого множества историй, которые я ношу с собой, и каждая сама по себе исключительна. Каждая — попытка, да еще какая попытка — доказать мне, что вы и ваше человеческое существование чего-то стоите.

Говорят, война - лучший друг смерти, но мне следует предложить вам иную точку зрения. Война для меня - как новый начальник, который требует невозможного. Стоит за спиной и без конца повторяет одно: "Сделайте, сделайте..." И вкалываешь. Исполняешь. Начальник, однако, вас не благодарит. Он требует ещё больше.

Будет и наказание, и боль, но будет и счастье. Вот что значит — писать.

Когда взрослые шепчутся, это как-то не добавляет спокойствия.

Случай всегда ведет к следующему случаю, точно как риск несет в себе новый риск, жизнь – новую жизнь, а смерть – новую смерть.

На войне, конечно, убивают, но земля всегда качается под ногами, если убивают того, кто когда-то жил и дышал рядом.

Я ненавидела слова и любила их, и надеюсь, что составила их правильно.

А мир снаружи свистел. Дождь замарался.

Когда Макс оставался один, самым отчетливым его чувством было исчезание. Вся одежда на нем была серая — рождалась она такого цвета или нет, от брюк до шерстяного свитера и куртки, которая теперь стекала с Макса, как вода. Он часто проверял, не шелушится ли на нем кожа: ему казалось, что он будто растворяется.

Маленькая грустная надежда.
Никто не хотел бомбить Химмель-штрассе.
Никто не станет бомбить место,
названное в честь рая, правда?
Правда же?

Когда смерть меня схватит, поклялся тогда мальчик, она почувствует у себя на роже мой кулак.
Лично я такое люблю. Такую глупую отвагу.
Да.
Ужасно люблю.