Остров пропавших деревьев

– Скелет бабочки находится не в самом теле. В отличие от нас, у них нет твердого костяка, защищающего мягкие ткани. На самом деле можно сказать, что их кожа и является невидимым скелетом.

– Интересно, каково это, – задумчиво произнесла Дефне, – носить свои кости снаружи? Представьте себе, что Кипр – это огромная бабочка! Тогда нам не пришлось бы рыть землю в поисках наших пропавших. Мы бы знали, что мы ими покрыты.

И сколько бы лет ни прошло, Костас никогда не забудет этот образ. Остров-бабочка. Прекрасный, яркий. Пленяющий взгляд буйством красок. Пытающийся взмыть в воздух, чтобы свободно порхать над Средиземным морем, но каждый раз притягиваемый к земле крыльями, покрытыми сломанными костями.

В Лондоне Костаса всегда поражало то, сколько усилий прикладывали жаворонки, чтобы быть услышанными на фоне городского шума. Они перекрывают своими трелями гул транспорта, тук-тук-тук поездов и грохот строительной техники. Беспрестанные усилия, и совсем мало отдыха. Введенные в заблуждение яркими огнями, эти птицы продолжают петь и в ночные часы. Если одна начинает, то остальные ей вторят, защищая свою территорию. Что требует колоссальной энергии, поскольку бедняги не знают, когда кончается день и начинается ночь. Костас хорошо понимал, как нелегко жилось этим птицам в городе, и то, что они встретили свою смерть на идиллическом острове, казалось жестоким вдвойне.

Дерево – это хранитель памяти. Сухожилия истории переплетаются под нашими корнями, прячутся в наших стволах: отголоски войн, которые никому не дано выиграть, кости пропавших без вести.

Вода, которую всасывают наши ветви, – это кровь земли, слезы жертв, типографская краска правды, требующей признания. Люди, особенно победители, создающие с пером в руках анналы истории, склонны скорее вычеркивать, нежели документировать. И нам, растениям, приходится собирать все несказанное и нежелательное. Подобно кошке, которая сворачивается клубком на своей любимой подушке, дерево обвивается корнями вокруг остатков правды.

Когда влюбленный в Кипр Лоренс Даррелл решил посадить в саду за домом кипарисы и воткнул в землю лопату, то обнаружил скелеты. Откуда ему было знать, что это в порядке вещей! Если где-нибудь на земле происходили или происходят гражданские войны либо межнациональные конфликты, то за ключами к разгадке следует обращаться к деревьям, ведь мы единственные, кто ведет молчаливый разговор с человеческими останками.

... черный рынок значительно расширился: торговля мертвыми птицами стала прибыльным бизнесом для контрабандистов и их пособников. Пойманных на Кипре птиц переправляли контрабандным путем и продавали за большие деньги в разные страны мира. В Италию, Румынию, на Мальту, в Испанию, Францию, Россию и даже в Азию… Некоторые рестораны включали блюда из певчих птиц в меню, другие продавали их из-под прилавка по завышенным ценам. А посетители высоко ценили эту привилегию, гордясь тем, сколько могли съесть за один присест. Поэтому браконьеры продолжали беспорядочно убивать беззащитных птиц. Каждый год на Кипре истреблялось более двух миллионов певчих птиц.

Охотились не только за перелетными птицами. В браконьерские сети попадались и другие пернатые: совы, соловьи, даже ястребы. После восхода солнца браконьеры не торопясь проверяли свою добычу: обходили птиц одну за другой и убивали их, протыкая горло зубочисткой. Птиц, на которых можно было заработать, укладывали в контейнеры. А тех, что ничего не стоили, просто выкидывали.

Контрабандистам не было нужды отстреливать птиц: пернатых приманивали их же собственными песнями. Прятали за кустами на открытых пространствах акустические системы и проигрывали заранее записанные птичьи голоса. И птицы, прилетевшие в поисках пары, попадали в ловушку, где оказывались в цепких объятиях ночи. В промежутке между самым темным часом ночи и первыми лучами солнца пойманные птицы бились в сетях в отчаянной попытке освободиться, ломая при этом крылья.

Стоящая перед нами дилемма – необходимость выбора между оптимизмом и пессимизмом – для нас нечто большее, чем просто теоретическая дискуссия. Это составная часть нашей эволюции. Приглядитесь получше к растущему в тени растению. Несмотря на нехватку света в окружающей его среде, оно, сохраняя оптимизм, образует более толстые листья для увеличения количества хлоропластов. Если же растение не питает надежд относительно своего будущего и не рассчитывает, что обстоятельства вскоре изменятся к лучшему, его листья остаются тонкими и вялыми.

Дерево знает, что жизнь – это самообучение.

Фиговые деревья, по утверждению тех, кто нас хорошо знает, долгое время считались священными. Во многих культурах души, согласно верованиям, селились в наших стволах – добрые, злые, неопределившиеся, но все – невидимые для глаза непосвященного. Утверждают также, что каждый род Ficus является, в сущности, местом встречи самых разных видов. Они собираются под нами и над нами, а также около нас, причем не только люди и животные, но и светлые и темные существа. Есть множество рассказов о том, как листья баньяна, моего ближайшего родственника, могут внезапно начать шелестеть при полном безветрии. И пока все остальные деревья остаются неподвижными, а вселенная, казалось, застыла, баньян шевелится и разговаривает. А воздух зловеще сгущается. Жуткое зрелище! Лучше бы вам его не видеть.

Люди всегда ощущали, что во мне и представителях моего рода есть нечто сверхъестественное. Вот почему они приходили к нам в час нужды или горя и завязывали на наших ветвях бархатные ленты либо полоски ткани. Иногда мы помогаем им, хотя они этого даже не замечают.

– Ты говоришь так, будто хорошо ее знаешь, – хихикнула Ада.

– Конечно знаю! Мы родом с одного острова. Она родилась из морской пены недалеко от Пафоса.

– А я и не знала. Она что, богиня красоты и любви?

– Все верно. А также желания и удовольствия… и деторождения. Хотя последние качества приписали уже позднее римской реинкарнации Афродиты – Венере. Греческая Афродита была более жестокой и эгоистичной. За ее прекрасной внешностью скрывался агрессор, пытавшийся контролировать женщин.

– Как?

– Жила-была юная блестящая девушка по имени Полифонта. Умная, волевая. Посмотрев на свою мать и на свою тетю, Полифонта поняла, что хочет для себя другой жизни. Никакого супружества, никакого мужа, никакой собственности, никаких домашних обязанностей. Нет уж, спасибо большое! Она решила, что будет странствовать, путешествовать по миру, пока не найдет то, что ей нужно. А если не сумеет этого найти, то станет девственной служительницей Артемиды. Таков был план Полифонты. Узнав об этом, Афродита пришла в дикую ярость. И знаешь, что она сделала с Полифонтой? Свела ее с ума. Бедная девушка лишилась рассудка.

– А зачем богиня это сделала?

– Отличный вопрос. Во всех мифах и волшебных сказках женщину, нарушающую условности, непременно наказывают. И очень часто наказание это психологическое, моральное. Классика жанра, да? Помнишь первую жену мистера Рочестера в «Джейн Эйр»? Полифонта – средиземноморская версия душевнобольной женщины, но в нашем случае ее не заперли в мансарде, а скормили медведю. Ужасно нецивилизованный конец для женщины, не желавшей быть частью цивилизации.

Ада хотела улыбнуться, но что-то ей мешало.

– В любом случае эта твоя Афродита, – закончила Дефне, – не была другом женщин. Хотя и очень красивой!

Разделенные острова покрыты древесной смолой. Затвердевшая по краям, она остается жидкой глубоко внутри и, словно кровь, продолжает сочиться. Я всегда задавала себе вопрос: не потому ли все островитяне, совсем как моряки в старину, ужасно суеверны? Мы, островитяне, как и они, еще не оправились от последнего шторма, когда на нас обрушились небеса и мир лишился красок; мы не забыли о плавающих вокруг обугленных, искореженных обломках, и мы носим в себе первобытный страх, что следующий шторм может не обойти нас стороной.

Вот почему с помощью амулетов и трав, заговоров и солей мы пытаемся умилостивить наших богов или странствующих духов, какими бы невероятно капризными они ни были. Киприоты, мужчины и женщины, молодые и старые, с юга и с севера, одинаково боятся сглаза, и не важно, как они его называют: мати или назар. Они делают ожерелья и браслеты из синих стеклянных бусинок, вешают их перед входом в дом, приклеивают к приборной панели автомобилей, привязывают к колыбелькам новорожденных, даже тайком пришпиливают к нижнему белью, и тем не менее, не удовлетворившись этими мерами безопасности, чуть что сплевывают, пытаясь обеспечить себе любую возможную защиту. Киприоты сплевывают, когда видят здорового младенца или счастливую пару; когда получают работу получше или шальные деньги; когда приходят в восторг, находятся в смятении или в тупике. На нашем острове представители обоих сообществ, убежденные в том, что судьба изменчива, а радость не длится вечно, продолжают плевать на ветер, не задумываясь о том, что в этот самый момент люди с противоположной стороны, из враждебного клана, возможно, делают то же самое по аналогичной причине.

Если семьи, как говорят, напоминают деревья с их древовидной структурой, сплетенными между собой корнями, отдельными ветвями, торчащими под нелепыми углами, то семейные травмы подобны густой полупрозрачной смоле, капающей из надреза в коре. Травмы продолжают сочиться из поколения в поколение.

Они стекают медленно – слабым, практически незаметным потоком, – перемещаясь во времени и пространстве до тех пор, пока не найдут трещину, где можно осесть и затвердеть. Путь наследственной травмы весьма произвольный. Никогда не знаешь, кто может ее получить, но кто-то непременно получит.

К 1958 году греческая националистическая организация, известная как ЭОКА, запретила использовать на острове все надписи на английском. Названия улиц на английском были перечеркнуты и замазаны краской. А вскоре были ликвидированы и все турецкие названия. В ответ Турецкая организация обороны (ТМТ) начала стирать греческие названия. И наступил момент, когда улицы моего родного города остались безымянными: лишь один слой свежей краски поверх другого слоя свежей краски, словно потеки акварели, выцветающие до неразличимого состояния.

И мы, деревья, смотрели, ждали и были свидетелями.

Скажите, вам всегда приходится вычислять чей-то возраст путем сложения месяцев и годов, то есть простых арифметических действий, или бывают случаи, когда разумнее корректировать ход времени, чтобы в результате прийти к правильному общему числу? А как насчет наших предков: могут ли и они продолжать существовать через нас? И не потому ли, когда вы знакомитесь с некоторыми личностями – совсем как с деревьями, – у вас непроизвольно возникает ощущение, что они, должно быть, старше, чем кажется, и их истинный возраст больше хронологического?

И с какого места вы начинаете рассказывать чью-либо историю, если каждая жизнь имеет не одну нить и то, что мы называем рождением, – это не только начало, а смерть – это не совсем конец?

Человеческое время линейно, четкий континуум из прошлого, который должен закончиться в будущем в предположении, что оно остается неизменным, незапятнанным. Каждый день должен быть совершенно новым днем, наполненным новыми событиями, каждая любовь коренным образом отличается от предыдущей. Представители человеческого рода обладают ненасытным аппетитом ко всему новому, но сомневаюсь, что это идет им на пользу.

Древесное время цикличное, периодически повторяющееся, многолетнее; прошлое и будущее дышат одновременно, и настоящее совершенно необязательно течет в одном направлении; наоборот, оно чертит круги внутри кругов, похожих на древесные кольца – те, что вы видите, срубив дерево.

Древесное время эквивалентно времени рассказанной истории, и, как все истории, оно не развивается по идеальной прямой, безупречной кривой или под правильным углом, но изгибается и разветвляется, принимая фантастические формы, порождая чудесные ответвления и потрясающие воображение дуги.

Человеческое время и древесное время – понятия несовместимые.

Полагаю, людям так трудно понять нас, растения, именно потому, что, для того чтобы они могли общаться с кем-либо, кроме себя любимых, и проявлять хоть какую-то заботу, им необходимо видеть лицо, образ, максимально приближенный к их собственному. Чем заметнее глаза животного, тем больше симпатизирует ему человек.

Кошки, собаки, лошади, совы, кролики, карликовые игрунки, даже беззубые страусы, глотающие камешки, словно ягоды, – все они получают справедливую долю любви. Но конечно, только не змеи, крысы, гиены, пауки, скорпионы, морские ежи… Существа с глазами поменьше или вообще без глаз не имеют ни единого шанса. Впрочем, так же, как и деревья.

– Когда ты закапываешь дерево, ему больно?

Костас вздернул подбородок, на щеках заиграли желваки.

– Есть два способа ответить на твой вопрос. Ученые единодушны в том, что деревья не обладают сознанием в общепринятом понимании этого слова…

– Но ты вроде бы с ними не согласен?

– Ну я думаю, мы еще очень многого не знаем. Мы только начинаем открывать язык деревьев. Но можем с уверенностью утверждать, что они способны слышать, пахнуть, общаться. И они определенно способны помнить. Способны чувствовать воду, свет, опасность. Посылать сигналы другим растениям и помогать друг другу. Они понимают гораздо больше, чем нам кажется.

«Особенно наша Ficus carica. Если бы только знала, насколько она особенная», – хотел добавить Костас, но осекся.