Остров пропавших деревьев

Время – это певчая птица, и, как и любую певчую птицу, его можно поймать. И держать, точно пленника, в клетке даже дольше, чем хватит воображения. Но время невозможно контролировать до бесконечности.

Никакое заточение не длится вечно.

В один прекрасный день ржавчина от воды проест металл и цепи лопнут, а твердое бетонное сердце смягчится подобно тому, как с годами смягчаются самые твердые сердца. И тогда получившие наконец свободу тела, мерцая в отраженном солнечном свете, всплывут навстречу клочку неба над головой. Они начнут подниматься к блаженной голубизне сперва медленно, а затем быстро и лихорадочно, словно ловцы жемчуга, жаждущие глотнуть свежего воздуха.

Рано или поздно старый полуразвалившийся колодец на одиноком прекрасном острове в дальнем конце Средиземного моря окончательно развалится, и его тайна всплывет на поверхность. Ведь все тайное неизбежно становится явным.

Жизнь под поверхностью земли нельзя назвать ни простой, ни однообразной. В подземном мире, вопреки тому, что думает большинство людей, жизнь бьет ключом. Если сделать подкоп глубоко вниз, то можно с удивлением обнаружить, что почва приобретает самый неожиданный цвет. Ржаво-красный, персиковый, горчичный, желто-зеленый, насыщенный бирюзовый… Люди учат детей рисовать землю лишь одного цвета. Они представляют небо голубым, траву – зеленой, солнце – желтым, а землю – коричневой. Если бы они только знали, что у них под ногами лежит настоящая радуга!

Человека куда больше заботит судьба животных, привлекательных на их взгляд: панд, коал, морских выдр и, естественно, дельфинов, которые в больших количествах плавают и резвятся у кипрских берегов. Существует романтичное представление о том, как умирают дельфины. Когда мертвых дельфинов прибивает к берегу, их похожие на клюв морды растянуты в невинной улыбке, словно эти животные специально вернулись, чтобы сказать людям последнее прости. На самом деле подобное встречается не так уж и часто. Мертвые дельфины сразу идут на дно – тяжелые, как детские страхи; именно так они навечно уходят, подальше от любопытных глаз, прямо в небытие.

Тогда еще никто из нас не знал, что буквально через несколько недель судьба Вароши будет решена. Летом 1974 года, после того как турецкая армия заняла Фамагусту, все население Вароши – более 39 000 человек – вынуждено было бежать, бросив свое имущество. И среди них, должно быть, экономка актрисы. Я представила себе, как она пакует сумку, выскакивает из дому и эвакуируется вместе с остальными. Интересно, она взяла с собой попугаев? Или, по крайней мере, выпустила их на волю? Впрочем, справедливости ради нужно сказать, что, скорее всего, она надеялась вернуться через пару дней. Тогда все на это надеялись.

Но никто из них так и не смог вернуться. Женщины в сапогах для танцев, мини-юбках, платьях беби-долл, расклешенных джинсах; мужчины в «вареных» футболках, башмаках на толстой подошве, брюках клеш, твидовых пиджаках. Кинозвезды, продюсеры, певцы, футболисты или караулящие их папарацци. Диджеи, бармены, крупье, танцовщики. И много-много местных семей, живших здесь из поколения в поколение и не имевших такого места, которое они могли бы назвать домом. Рыбаки, доставлявшие улов в фешенебельные рестораны и продававшие его там по десятикратной цене; булочники, выпекавшие по ночам хлеб с сырной начинкой; уличные торговцы, продававшие детям и туристам на набережной воздушные шарики, сахарную вату и мороженое. Они все ушли.

Пляжи Вароши были огорожены колючей проволокой, цементными блоками и знаками «Проход воспрещен!». Отели мало-помалу разрушались, превратившись в паутину стальных тросов и бетонных опор; пивные отсырели и опустели; дискотеки развалились; дома с цветочными горшками на подоконниках канули в небытие. Всемирно известный курорт, некогда процветающий и фешенебельный, стал городом-призраком.

Меня всегда интересовало, что произошло с теми амазонами, которых голливудская актриса перевезла на Кипр. Надеюсь, им удалось выбраться с виллы через открытые окна. Попугаи живут долго, у них имеется шанс прокормиться фруктами и насекомыми. Быть может, если вам придется пройти мимо заграждений Вароши, вы заметите среди разрухи и мерзости запустения ярко-зеленую вспышку и услышите хлопанье пары крыльев, напоминающее хлопанье порванных в шторм парусов.

Нельзя влюбляться в разгар гражданской войны, когда ты в эпицентре кровавой бойни и тебя со всех сторон окружает ненависть. Нет, ты бежишь со всех ног, способных унести твои страхи, чтобы банально выжить, и не более того. Ты взмываешь в небо на взятых взаймы крыльях и улетаешь в голубую даль. А если ты не можешь уехать, то ищешь убежище, чтобы отсидеться, поскольку теперь, когда все остальное потерпело фиаско – дипломатические переговоры и политические консультации, – теперь будет лишь око за око, зуб за зуб, и тебе не гарантирована безопасность за пределами твоей собственной общины.

Любовь – это смелая аффирмация надежды. Ты не видишь надежды, когда смерть и разрушение правят бал. Не надеваешь лучшее платье, не втыкаешь в волосы цветок посреди руин и обломков. Не отдаешь свое сердце любимому в темные времена, когда сердца должны быть наглухо закрыты, особенно для тех, кто исповедует другую религию, говорит на другом языке и не одной крови с тобой.

Ты не влюбляешься на Кипре летом 1974 года. Не здесь и не сейчас. И все же они влюбились, эти двое.

И турецких, и греческих детей учат относиться с уважением к лежащему на земле хлебу. Хлеб священен, каждая крошка. Дети мусульман, подняв хлеб, прикладывают его ко лбу с той же почтительностью, с какой целуют руки старшим в священные дни Ураза-байрама. Дети христиан осеняют хлеб крестным знамением, прижимают руки к сердцу, словно хлеб этот – просфора из чистейшей пшеничной муки, две половинки которой символизируют двойную природу Иисуса Христа: Божественную и человеческую. Даже жесты у греков-киприотов и турок-киприотов были одинаковыми, словно отражение в лужице темной воды.

В то время как религии борются за право оставить за собой последнее слово, а национализм учит превосходству и исключительности, суеверия по обе стороны границы сосуществуют в удивительной гармонии.