Чевенгур. Сокровенный человек. Котлован

"Чевенгур" окончательно утвердил моё глубокое восхищение литературным талантом Андрея Платонова. Раньше уже были "Котлован" и "Ювенильное море", и они тоже оставили след.

"Чевенгур" (да и Платонов вообще) – это громкое опровержение тезиса "литература должна развлекать", если мы, конечно, не склонны определять "развлечение" через мазохизм. Книга сложная, в том смысле, что она сложно устроена. Она стоит в ряду многих других таких книг, и все они от читателя требуют. Требуют погрузиться достаточно, чтобы не бояться языка, чтобы не терять нить сюжета, чтобы находить смыслы. Это литературный механизм, элементы которого работают слаженно. Читатель должен быть немного инженером, чтобы взять от книги максимум.

Язык советских декретов, переплетаясь одновременно с фольклорными и религиозными элементами, строит невозможную утопию, а вместе с ней такую же невозможную антиутопию. Природа, техника, идеология одухотворяются и обретают собственную жизнь. Слова "вещество" и "организм" связываются со словами "тоска" и "счастье" и рисуют масштабное апокалиптическое полотно. Муторную, тяжёлую, полную насилия картину голода, болезней, войны, смерти и надежды на светлое будущее.

Город, в котором наступил коммунизм, потому что всех буржуев физически уничтожили, – это сатира. В то же время он – серьёзное выражение простых людских чаяний, ожидания и поиска счастья. Коммунизм приобретает черты религиозной идеи, конца истории, вечного блаженства без нужды трудиться для пропитания, а только из любви к ближнему. Этот коммунизм существует в отдельном городе, невольно противопоставленном движению исторического процесса. Городе, сжавшемся поплотнее, чтобы жителям его было не так холодно, скучно и одиноко.

Во время чтения я постоянно отвлекался мыслями на что-то, написанное позднее: "Мерфи" Беккета, "Кровавый меридиан" Маккарти, Масодова. Про Платонова вспоминают не так часто, но сколько бы ни вспоминали, он всё равно останется недооценённым.

Даже и не знаю, что сказать...Странное дело. Когда я читала эту книгу в давние школьные годы, я была просто без ума от нее. Возможно, там дело было совсем в другом. Возможно, там играл нонконформизм. Или еще какие соображения. Но воспринималось это всё иначе.
Да, я понимаю. Новаторство, драматизм на грани фола, а то и трагедия. Но при этом своеобразный юмор. Такой издевательский юморок. Будто автор немного подтрунивает над читателем. А то и даже совсем не немного. А прямо-таки реально подтрунивает. Что уж там говорить! Он просто-таки издевается над читателем.

Во-первых, своим ооочень непростым языком. Думаю, не очень много найдется людей, добравшихся до конца произведения.

Во-вторых, крайне оригинальным сюжетом. А по сути, если так пораскинуть мозгами, сюжета как такового тут и вовсе нет. Да, тут есть занимательные герои повествования. Но что с ними происходит? Чем они занимаются? Я, кроме, пожалуй, крайне безумной девочки Настеньки больше никого и не припомню...

В-третьих, вот эта беспросветность. Книга настолько пропитана болью, безумством, разложением и трагизмом, что волосы на голове шевелятся...

И, знаете, это круто. Но раньше почему-то ощущения от книги были ярче. Возможно просто попала не в ту струю, не в то время. Тогда жаль. Тогда перечитаю еще раз обязательно.

И вот так, всего в нескольких страничках, автор нас ставит перед огромным зеркалом, в котором отражаются такие человеческие пороки, как гордыня, жестокость, нетерпимость к чужим слабостям, равнодушие, а где-то размытым фоном виднеются любовь, бескорыстие и редчайшая самоотверженность... Сильно. И чертовски точно, а оттого и крайне неприятно.
Литература 7-й класс.
Рано и сложно для понимания и глубокого анализа, потому что разбор на уровне "что такое хорошо, а что такое плохо" - слишком примитивен именно для этого рассказа. Это крошечное, но необычайно многослойное произведение. Его читать нужно нам, взрослым, чтобы потом слой за слоем вкладывать своим детям.

В этом году я устроила себе один из самых жестких челленджей – заставила себя прочитать «Котлован». Произведение Платонова есть воплощенный апогей моей ненависти к школьной программе, где вместо хотя бы одного зарубежного пункта понатыкали всяких платоновых, от которых спустя десять лет все так же хочется пойти и убиться об стену. У меня на всю жизнь останется в памяти тот момент, когда за 10 минут до выхода в школу я силилась перемахнуть хотя бы через середину Платоновской мысли. Тогда не получилось, я плюнула и закинула книжку подальше. Чтобы найти ее в этом году, стряхнуть пыль, посчитать количество лет, разделяющих мою нынешнюю попытку от неудачной предыдущей, и снова нырнуть в мир «Котлована». Я полагала, что раз уж счет годков перемахнул через десятку, то всяко пора дать второй шанс школьным разочарованиям.

У, как же я ошибалась.
«Котлован» остался все таким же мерзким и тошнотворным. В школе нас наверняка пичкали им, дабы мы вкусили этот сладчайше извращенный язык («он сделал удар в его лицо» и прочее) и остроту того времени. Но от некоторых фраз уже было не отделаться простым фейспалмом, от них начинало мутить. Пускай Платонов сделал это специально, дабы подчеркнуть нелепостью всю иронию, но приятнее или проще читать такие абзацы не стало. Плоские персонажи все одинаковы, хотя кто-то мается от работы мысли, а кто-то от бездействия, но в итоге все они просто влачат существование. Картинка покрыта твердой коркой безысходности. Люди спят в гробах, думают о смерти, умирают. Они не развиваются, они топчутся на месте в ожидании смерти.

Какое-то время назад видела пару отзывов наших забугорных товарищей-читателей на «Котлован» (он же «The Foundation Pit»), где в книге разглядели черный юмор. Это ж каким непрошибаемым оптимизмом надо обладать, чтобы увидеть в этой безысходности хоть какой-то юмор. Я вот плакала, давилась текстом, мне хотелось, чтобы все уже перестали нести чушь и поскорее умерли. Вроде бы и тощенький он, «Котлован», а в итоге читаешь его неделями, время от времени зажмуриваясь и убегая из этого неприютного мира. Встретимся еще через десяток лет?

А еще после «Котлована» мне до жути захотелось почитать Айн Рэнд. Вот так, без каких-либо объективных причин.

Главный герой - немецкий физик Альберт Лихтенберг пробуждается от сна, но просыпается будто в другом мире. Мир этот еще не объят войной, но германский фашизм уже расправлял плечи. Дата написания рассказа - 1933 год.

Платонов передает весь ужас мировой регрессии, когда люди, теряя свой человеческий облик возвращаются к животному состоянию:

Не оставил Платонов без внимания и каннибализм государства по отношению к своим жителям. В жуткой сцене (хотя в произведении вряд ли можно найти приятные эпизоды), когда главный герой срезает мясо с ноги, чтобы сварить суп и накормить голодающую женщину, женщину он так и не спасает. Зато появляется полицейский, который съедает этот суп. Тем самым, Андрей Платонович показал, что фашистский режим пожирает себе подобных. Он не пощадит никого, даже жителей своей страны, если они несогласны с режимом. Слабые умрут сами, а те, кто пытается "трепыхаться" - станут "кормом" для чудовищной государственной машины.

Не трудно заметить, что те, кто за режим - сытые фашисты. И противопоставляет им Платонов худого Альберта Лихтенберга, который питается мусором.

Один человек, как бы морально силен он не был, и на какие бы жертвы он не пошел, не может противостоять государственной машине. В добавок еще и его, как врага, расчеловечат. И он превратится в "большую обезьяну, кем-то изувеченную и одетую для шутки в клочья человеческой одежды". Но на самом деле, изменения, произошедшие с остальной частью общества куда серьезнее, но кто же им на это укажет?

Метафор в тексте, описывающих фашистский режим и разложение общества, очень много. Читать текст трудно и неприятно. Но эта образность и отталкивает, и поражает одновременно.

*В заглавие я вынесла строчку из песни группы "Крематорий", которую Армен Григорян написал под впечатлением от рассказа Андрея Платонова.

Русская Ла-Манча

Услышать новый голос, не притянутый за уши стиля или направления, не сводимый к своему времени, но гармонично с ним уживающийся, голос с Именем и в единственном числе - это то, что каждый раз делит мою жизнь на "до" и "после". Так было с Набоковым, Джоном Донном, Вирджинией Вулф и с другими.

Так случилось и с Платоновым.

Прочная забытость этого автора меня не удивляет. Даже хорошие студенты-филологи проникаются "Чевенгуром" один на дюжину. Бродский объяснял это в своих "Катастрофах в воздухе" тем, что в околореволюционное время большая литература России выбрала на развилке "Толстой/Достоевский" первого, и его каталогизированный, правильный, дворянски воспитанный подход был принят как более перспективный. Другая проза с тех пор воспринимается как некачественная. Единственный писатель, не принадлежащий к декадентам и беженцам, который шагнул на вторую дорогу, был Андрей Платонов.

Да, в нём есть сострадание к человеку, подчиняющее себе язык, переваривающее его, как ему угодно. Как и Достоевский, он доверяет чувству - и слово сдвигается его гуманистичной верой, как гора - христианской.

Платонов заимствовал только этот принцип, не набравши с ним, в отличие от многих прямых эпигонов ФМД, крошек журнализма, штамповой атмосферы и душного петербуржества, от которого так скучно бывает у культурненьких Андреева и Белого (коих несмотря на это, я обожаю дико, особенно первого).

Ниши, которые создал принцип доверия чувству, Платонов заполнил детским взглядом, остранением, любознательностью и жестокостью. Он окрасил свои страницы в песочный цвет степей, в мертвенную бледность, в молчания, наполненные до краёв вопросами, чаще обращёнными к пустому обезбоженному небу, чем к жизни.

Это напомнило мне Дона Кихота, единственную книгу, сопоставимую с Чевенгуром по калейдоскопичности, песочным тонам, грязи, потере корней и двойным несправедливостям. Но главное - по повсеместной слепоте. Хоругвеносный Сашка и его христоматийно кихотский спутник Капенкин творят бессмысленные подвиги, оставляя за собой след из разрушений и гротеска.

От этих истрьеток горько, но уж слишком доверчив чувству язык - это как будто бы сидишь на грани весны где-то в произвольной точке пространства, а рядом - босая сирота. И вот вы сидите и молчите. И жизнь становится понятной.

Платонов пишет всегда об одном и том же, но как хорошо пишет. Красивое название у этой повести «Ювенильное море», но ничего красивого здесь нет: уродливое общество, изнасилование, самоубийство, хозяйственный беспредел.
В некоторых источниках пишут, что это явная пародия на производственный роман, возможно, в этом есть доля правды, но мне кажется, что здесь больше философии, чем производства.
Главный герой Николай Вермо приходит работать в мясосовхоз, где творится полный беспредел. Председатель этого совхоза носит говорящую фамилию Умрищев. Неудивительно, что вся производственная структура рушится на глазах, если всем заправляет вот такой вот бездарный старикашка.
Конец у повести, как мне кажется, счастливый. Все герои делают выводы, улучшают своё мировоззрение. Хочется верить, что всё у них наладится.

С Андреем Платоновым у меня связаны восторженно-идиллические воспоминания от прочтения повести "Котлован" в выпускном классе. Это произведение настолько выбивалось за рамки заунывно-хрестоматийной школьной программы, что я не читала, а буквально впитывала его в себя, как вбирает влагу иссушенная почва!

Так что, решив возобновить знакомство после десятилетнего перерыва романом "Чевенгур", я предвкушала более чем приятное времяпрепровождение в обществе незаурядного автора, который вроде бы классик, да не совсем.

Если вкратце о сюжете, то в славном городе Чевенгур местные большевики расстреляли всех буржуев, созвали окрестных нищебродов и провозгласили торжество коммунизма! Однако, не всем он пришёлся по вкусу.

Я уже привыкла, что процесс чтения не всегда приносит моральное удовлетворение и тем более удовольствие, но впервые столкнулась с тем, что он вызывает ощутимое физическое усилие. Это произведение невозможно читать залпом и мимоходом, его буквально насильно запихиваешь в себя небольшими кусками и, не прожевав, поскорее глотаешь, чтоб избавиться от гнилостного привкуса разложения.
Это роман — превозмогание себя, перестройка сознания и надругательство над психикой.
Приходится продираться сквозь тернии филигранно-косноязычного текста, поражающего своей гротескной образностью и ценностью каждого отдельного взятого слова. Я и вообразить не могла, что такое можно сотворить с русским языком!
Душно и горько становится от юродивого мира, где бродят одни неприкаянные сироты.
Страшит радикализм их суждений и неистовство душевных порывов, когда благими намерениями вымощена дорога в ад.
Ужасает какая-то нездоровая фетишизация мертвого тела, когда могилы служат местом для сна и совокупления, а буквально каждый герой хочет выкопать бренные останки своих родных и любимых.
Мучительно наблюдать подмену и намеренное искажение религиозных идеалов политическими лозунгами, когда Роза Люксембург предстаёт Богоматерью, а революция — единственным мерилом человеческих поступков.

Зарождение нового мира обернулось выкидышем, а нежизнеспособный плод чевенгурской коммуны являет собой уродливую карикатуру на истреблённых православных жителей города, которым вменялось в вину, что они "ничем не занимаются, а лёжа лежат и спят... сплошь ждут второго пришествия". Коммунисты тоже лежат и в экстатическом угаре ждут воцарения всеобщего блага и свободы во всём мире.
И как ответ на извечный вопрос Достоевского "Стоит ли высшая гармония слезинки хотя бы одного только замученного ребенка?" — в Чевенгуре на руках у матери умирает больной сынишка...

Продолжаю традицию, в день памяти Андрея Платонова, писать рецензии на его произведения, которые всегда, нечто большее, чем просто рецензии.

У вас когда-нибудь плакал на груди, любимый человек среди ночи?
Тёплый вес души на груди…
Я однажды проснулся в ночи от кошмара: у меня на груди плакала подруга.
В тумане полусна, забыв, что лежу рядом с подругой в постели, я думал, что это плачет моё обнажённое сердце.
Есть редкая болезнь — эктопия, когда сердце — почти открыто: оно бьётся снаружи, прикрытое, словно младенец, тонкой пелёнкою кожи: мне снилось, что подруга, видя моё обнажённое сердце, сердце-гелиотроп, бьющееся ей навстречу, видит без слов, что я к ней чувствую, она касается в темноте моего сердца и отдёргивает руку: пальцы испачканы моей душой, или кровью, не важно..
Обнажённое сердце дрожало и плакало у меня на груди, время от времени что-то шепча в темноте.
Я гладил своё бедное сердце и тихо отвечал ему, и оно на миг затихало, прислушивалось, и тогда мне казалось, что я умирал, и говорил уже из темноты смерти со своей милой подругой: мне уже не нужно было скрывать своё выпирающее из груди, сердце, похожее на горб: я был уродом любви.
Сердце оживало у меня на груди и что-то мне отвечало, но я уже смутно слышал его, т.к. плакал уже сам.
В какой-то момент, два сердца бились у меня на груди, два сердца целовались друг с другом, в смятой постели телесности.
Когда я проснулся, на моей груди была всё та же блаженная, тёплая тяжесть — голова подруги.
Она спала и улыбалась во сне. Сердце моё улыбалось и я гладил его и улыбался ему.
Это был нежный, тёплый вес ребёнка. Я думал о повести Платонова — Джан, о нравственной эктопии героев Платонова, о том, как подобно Данко, я вырываю сердце из груди и дарю своей подруге, и зверям милым дарю, и августовской прохладе и сирени на ветру…
А ещё я думал об Адаме, как о первом человеке, родившем без боли, под анастезией сна, без зачатия даже.
Может, так рожают ангелы? Просто взял, и родил себе подругу, о которой мечтал всю жизнь. Родил среди ночи, в муках, быть может, самую прекрасную книгу о душе и счастье, которых так трагически мало в мире: Джан.
Да, так рожают ангелы: просто задремал под звёздным небом, и красота звёзд так наполнила сердце, что сами звёзды словно бы стали населены твоим счастьем.
Уверен, что Адам, когда спал, словно лунатик, прошептал навстречу звёздам, какое-то мучительно-важное слово перед тем, как появилась Ева.
Это слово мы ищем всю жизнь: в искусстве, своих снах, в дружбе и в любви.
Иногда кажется, что герои Платонова, как никакие другие, ищут именно это таинственное слово, слова.

И как бывает, когда ребёнок уснёт на груди, я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить спавшую на моей груди, подругу.
Дышал — как-то шёпотом, порою подстраиваясь под приливы дыхания подруги, чтобы хоть как-то развлечь себя.
У нас было одно дыхание на двоих, и одна душа.
От того, что я долго не двигался, я как бы перележал не только свою левую руку, которую уже не чувствовал, но и словно перележал и самую душу.
Прошло время, как проходит дождь за окном.
На окна накрапывает синева начинающегося дня.
Я снова лежу в постели, в позе парализованного ангела, и думаю о своей милой подруге.
Но на этот раз, не её милая головка покоится на моей груди, а синеватая (как окно на заре) книга Андрея Платонова — Джан, что переводится как — Душа.

Платонов писал Джан в экзистенциальной любовной тоске по жене и сыну, которые уехали на море, в Крым; его одиночество «мастера» (так однажды его назвал Булгаков) скрашивал только кот, тосковавший, как и Платонов, по уехавшим, отказываясь есть, почти умирая: хотел покончить с собой и Платонов: совершенно платоновский мотив: жена возвращается домой, и видит на полу, обнявшихся и мёртвых, кошку и Платонова. Рядом с ними лежит узкая, исхудавшая полоса солнечного света.
На повести отразились тени «вечной» ссоры Платонова и Марии (уехала на море.. а действие повести происходит на дне древнего моря, в пустыне), молчание её писем, без которых он буквально не мог дышать.
От это двойной нагрузки — молчания любимой, и тяжелых, ослепительно-ярких слов музы, его сердце разрывалось на части.
Ночами он бредил о любимой, написав ей в письме за июнь 1935 г, что она ему снилась и он проснулся от того, что залил простынь своим семенем — в ужасающем количестве.
В повести он тоже бредил о любимой и занимался с ней любовью уже там.
Я искренне не понимаю, почему Платонова начинают читать с мрачнейшего «Котлована».
Это так же безумно, как… познакомившись с другом, спросить его, кто у него — умер недавно, и попросить рассказать об этом.
А вдруг, ваш новый друг — ангел, и умер у него — бог, целый мир?
Он будет рассказывать свою грустную повесть на лавочке в вечернем парке, деревья будут стариться на глазах и облетать посреди лета.
Солнце зайдёт, птицы улетят, как тёмная листва, в сторону заката — навсегда.
Женщина с мужчиной, проходя мимо вас, нежно улыбаясь друг другу, вдруг остановятся, заплачут и обнимутся.
Ангел сильно постареет у вас на глазах и земля, чёрной трещиной разверзнется у лавочки, и вы с ужасом дотронетесь до своего лица, испещрённого морщинами, и вскрикните: хватит, милый, хватит! Замолчи! Прости меня!!

Лучше начинать знакомство, с души, правда?
Если бы ангелы бредили во сне, у них выходило бы похоже на строчки Платонова.
И страшно разбудить таких ангелов. И ещё более страшен образ, простёртых в голубых цветах, ангелов, массово бредящих строчками Платонова (симметрично и жутко, вздрагивают крылья, уста и глаза).
Так сотни дельфинов, таинственно выбрасывает на берег.
За внешними декорациями сюжета Платонова, словно палимпсест, проступает что-то забытое, вечное, о чём бредят ангелы в цветах.
Быть может, душа, и есть — полустёртые, лазурные строчки небес, поверх которых, словно насильник в ночи — тяжесть и грубость строк тела?
Порой ссоришься с другом, целуешь любимую (иногда и наоборот), или идёшь грустный по парку вечернему, и вдруг, из-за тучи — краешек синевы, души! И слёзы из глаз, и вот-вот что-то поймёшь или вспомнишь...

На заре. Назарет. Назар.
Чужестранец в далёкой России… Душа, всегда чужестранка.
Когда-то давно, на востоке, там, где рождается солнце, несчастная мать Назара, умирающая от голода, теряющая вместе с телом своим, и душу, любовь к маленькому сыну, отправляет его в далёкую Россию, словно на другую планету.
Так душа отлетает от тела…
Мать завещает мальчику лишь одно:

В этих словах, слышится всё тот же палимпсест боли воспоминаний. И… тайны.
Кто этот загадочный отец, бросивший мать с ребёнком? Может быть.. бог?
В стихотворениях в прозе Тургенева, есть удивительный сон: Христос мыслился мальчику, похожим на всех людей разом.
В каждом есть частичка неба и бога. В этом смысле, завет матери из повести Платонова — пантеистически чуток и сродни космогонии Джордано Бруно: бог в мире возможен, лишь когда его ищешь, и если есть дистанция сомнения и скорби, и тогда, как встарь, бог может улыбнуться тебе из пустоты замученной былинки или случайной нежности незнакомого человека.
Но кто тогда эта несчастная мать, вложившая в тёплую ручонку мальчика, перед долгой дорогой, тростинку, чтобы он с ней шёл, как с другом?
Природа? Жизнь?
Ангелы перелётные…

Мальчик вырос и превратился в прекрасно молодого человека.
Любопытно, что в рукописи Платонова, начало повести начинается так: во двор университета вошёл счастливый молодой человек.
Но потом Платонов перечеркнул это и написал: нерусский человек (хотя как узнаем позже, есть в нём русская кровь. По отцу).
Тем самым, Платонов, в духе Достоевского, с его определением понятия «русский», как души, с мировой отзывчивостью, словно оттягивает тетиву «национальности» и противопоставляет понятие «счастливого человека» и «русского»: лишь в соучастии в страдании и счастье других, можно восполнить в себе эту «русскость». В данном случае, гг. Платонова через жертвенность вспоминает, встречается в сердце своём, со своим «отцом».
Проходя через ад сострадания, ведя через него людей самых разных наций, людей Лунного света, как бы назвал их Розанов: замученные дети, брошенные и изнасилованные женщины, проститутки, гомосексуалисты… всех тех, кто потерял свою душу, мать и отца, родину, Назар словно бы ведёт в ту небесную страну, где не будет больше ни еврея, ни язычника, ни Эллина, а все будет равны в своей общей душе, и даже пола — этой лазурной национальности плоти, больше не будет.
Но Платонов развивает эти новозаветные строки, включая туда и милые цветы и несчастных, замученных зверей (у Платонова, звери — это не меньшие мученики, чем библейские): всё это — одна душа, и без неё счастье человека невозможно, как и бог.

Назар закончил институт, в своём порыве помогать людям.
Девушки и парни, в вечернем саду, устраивают праздничный ужин.
Звёзды в небе подрагивают на ветру, вместе с весенними цветами на яблонях.
Слышен смех, алый звон бокалов. Парни посыпают белыми цветами, головы девушек…
Похоже на Кану Галилейскую и рай.
Но почему же среди этих цветов и улыбок, одиноко сидит грустная девушка?
Почему она тихонько отходит под тёмные ветви деревьев и со слезами посыпает себе волосы цветами?
Что это за мастурбация счастья, до боли знакомая всем, живущим на этой грустной планете?
Или это и есть.. душа?

Представьте себе красоту и таинство жизни, как… выпускной вечер неких ангелов.
Всё вроде бы хорошо, люди счастливы, слышен смех...
Но почему же, чёрт побери, на душе так темно и больно? Словно у души.. кто-то только что умер.
Почему она отвержена от этого торжества жизни и не участвует в красоте мерцания звёзд, улыбок женщин и мужчин, аромате цветов?
Может и правда, в мире умер бог? Может… об этом ещё мало кто знает?
Церковь догадывается. Грустные глаза бездомных животных.. догадываются.
А дети ещё не знают, и звёзды не знают, и цветы по весне…
Вот так подойдёшь к цветам, со спины их красоты, робко коснёшься, и прошепчешь: бог, умер. Простите, милые…
И вскрикнут цветы, закрыв своё бледное лицо дрожащими ладонями аромата.
Ко мне так в детстве, когда я спал, подошла родная тётя, коснулась плеча, и тихо сказала: папа умер.
И я закрыл глаза, хотел убежать в сон, проснуться в сон, но не в мир, где всё рухнуло и потемнело.

Если бы Платонов жил в средние века, его бы сожгли как еретика.
Диоген, среди бела дня, искал человека, с фонарём в руке.
Платонов — держит в руке своё тлеющее сердце, ища в ночи людских безумств, одиночеств и порока — бога и любовь.
Более того, в этом сумеречном аду, бога ищут не только люди, но и звери и замученное растение, приласкавшееся к ноге мальчика в пустыне, словно лисёнок из Маленького принца.
Эту былинку сожгли бы в средние века вместе с Платоновым…
Не знаю, ад какой планеты описывает Платонов, но, ловишь себя на мысли, что в её бескрайнем, закруглённом на горизонте голубом одиночестве, могут встретиться Диоген с фонарём и Платонов, держащийся за сердце своё: сквозь ресницы пальцев, капает свет…

В образе грустной девушки, посыпающей свою голову цветами, можно узнать черты Магдалины.
Она — беременна. Её ребёнок — не нужен миру. Она — тоже никому не нужна.
Или.. нужна? В мире, где умер бог, нужна ли кому-нибудь душа? Она то в чём виновата?
Это похоже на сон: выйти замуж, беременной от другого, и привести однажды вечером, любимого, в сумерки одинокой квартиры, словно в грустную душу свою, где живёт её маленькая дочка с бабушкой: если любит, примет и дочь.
Примет её настоящий возраст, боль судьбы, так же, как принимает любящий, любимую, вместе с её ранами на плечах и спине, раздевая её и целуя эти раны.
Символизм Платонова — инфернален: у девочки, разный цвет глаз, а отец уехал на восток любить других женщин и строить мосты, т.е. — дьявол.
Платонов рифмует сиротство Назара и девочки, добиваясь эффекта потусторонней зеркальности: фактически, встреча со своей душой.

И почему нельзя поставить красоту, на паузу?
Кстати, как бы это называлось — истина?
Вот Назар пришёл домой к этой грустной женщине.
Снял с неё тёмный плащик, похожий на намокшие крылья…
Женщина считает себя некрасивой. Ей даже во сне снится её некрасивое лицо: она вынашивает свой грустный сон, как ребёнка.
Но разве бывают некрасивые лица, цветы, звёзды?
Если не верить в душу, родину красоты, то бывают.
Платонов чудесно замечает:

И правда, как только Назар впустил эту женщину, её «некрасивое" лицо в свою душу, то женщина сразу же стала прекрасной:

Прекрасно сказано, правда? Вот бы дожить до тех времён, когда.. человеку будет стыдно думать о том, злой человек, или добрый.
Если в нём — душа, как он может быть злым, некрасивым?
Может прав был Джордано Бруно, говоривший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе?
Стоит только впустить в атмосферу души, замученную былинку, и она вспыхнет красотой стиха.
Стоит впустить в душу, милого друга… кем он станет? Чем станет дружба?
Платонов чудесно описывает оптику счастья и души.
Так, поэт Вордсворт, в стихе, оглянулся на хрупкую красоту земли, глазами мотылька, с небес.
Платонов делает нечто подобное: сердце мужчины, словно бы встаёт на колени перед женщиной и её болью.
Оно наклоняется, падает в женщину, как душа упала бы в тёплые цветы на лугу.
И как с удивлением детства, он смотрел бы на былинку перед лицом и на паучка, улыбающегося, щурящегося своими лапками на солнце и ползающего по руке, так его глаза, душа, теперь — вплотную к женщине (ближе, чем может быть тело в сексе!), и видит теперь каждую её морщинку, дрожание ресниц…
Душа проступает сквозь лицо женщины: боль и воспоминания, надежда, как тёмная тишина вечерней травы, ласкаются к его рукам, словно бесприютные ангелы.
Нет больше тел. Нет города, дома, комнаты грусти. Две души лежат где-то на 3 этаже синевы. Колосятся первые звёзды…
Ну почему, почему нельзя поставить книгу, красоту, на паузу?
Не в смысле — отложить книгу, а в смысле — своими пальцами, словно бы закрыть открытую рану.
Вот так закроешь в «Карениной», и Анна не бросится под поезд, а уедет с сыном в Италию, на поезде, к удивлению Толстого.
Закроешь некое кровотечение в жизни Цветаевой, и трагедии не случится: 41 год, 31 августа.
Марина в американском Уинтропе. Мур, Серёжа и Аля, сидят за накрытым столиком. Слышен детский смех: Ирочка..
Марина поднимается на стул и… вешает на стену, подаренную ей картину из цветов, от некой девочки Сильвии Плат.

Лежу в постели. Мысленно зажал раны судьбы Анны, Марины, своей милой подруги…
Правая рука — на книге Платонова, на кровоточащей душе у меня на груди.
Нет сил держать… Кричу и отпускаю руки, и, разом, смерть Цветаевой, Карениной… ещё смерть, и ещё… тёмная трещинка растёт, змеится от постели, к стене, разламывая картину с цветами, потолок.
Постель соседки и её любовника, повисла над бездной..
Она в ужасе говорит: боже, опять Саша читает Платонова! Январь… как я могла забыть! Прости, любимый!!

Джан — быть может, самое совершенное, лиричное и глубокое произведение Платонова, полностью была опубликована лишь к 2000 г.
В 1935 г., из командировки в Азию, Платонов писал жене, что прочёл отрывок из «Джан», одному суровому другу, и у того из под очков заблестели слёзы: он раньше никогда не плакал.
Платонов оговаривается: «вещь не мрачная. Слёзы может вызвать и халтурщик, а друг заплакал потому, что… прекрасно.»
Почти китсовская ниточка к пониманию Джан: в прекрасном — правда, в правде — красота, вот всё, что знать нам на земле дано.
Но Платонов словно бы развивает мысль Китса, и в этом он близок к Альберу Камю: Стыдно жить без истины.
Стыдно быть счастливым, когда красота, томящаяся и в малой былинке и в несчастном человеке — поруганы.
Быть может, красота, это смутная молитва, на которую нечто вечное в нас, звёздах и милых животных, тянется, смутно тянется, но толком не может дотянуться, и потому грустит, сознавая своё глубинное отъединение от красоты мира?
Потому красота, любовь и причиняют боль.

Не так давно, в глубинке Азии, произошёл кошмарный эпизод: родители сожгли свою дочь, чтобы спасти её от бесчестья.
Она совершила «ужасное» — влюбилась. Просто.. душа в ней зацвела.
Для матери и для отца, сожжение и боль ребёнка, было благом.
Девушку чудом спасли, но она осталась изуродована.
Что с этими людьми не так? Любили ли они дочку?
Или же… душа в них, если и не умерла, то словно бы заросла нечто чуждым, как дикой травой: так порой изнасилованная женщина зачинает в себе нечто чужеродное, мучительно слитое с душой и плотью в ней, и женщине снится, что насильник проник в неё, спрятался в ней, на века, и ночью, сходя с ума, она стоит обнажённая и плачущая, перед зеркалом, с ножом в руке, касаясь своего живота…
По Платонову, душа в жизни, претерпевает изнасилование, утрачивая себя, живя не собой, желая забыть себя, свою боль.

В повести описывается изнасилование ребёнка. Фактически — души.
Тема Достоевского: предельное падение души и зло. Пауки из бани в аду из сна Свидригайлова, разбрелись по миру, ибо стлела и рухнула банька.
Платонов с такой нечеловеческой чуткостью описывает этот кошмар, что кажется, это видит не человек, а трава, на которой лежит ребёнок, и ветер, и грустные звёзды… словно ангел приблизился к лицу ребёнка и обнял крыльями, утешая.
Да и сам ребёнок, в своей боли, утрачивает себя,  словно на миг говорит той ласковой, безымянной грустью, которой он был ещё до того, как родился, на безопасном расстоянии от насилия, и чем он вновь станет через 100 лет: цветами, ветром, блеском вечерней звезды: сама жизнь, поруганный ангел где-то глубоко в ребёнке, — душа, словно бы говорит тихим голосом: человек, зачем ты это делаешь со мной?

Любопытно, что с вместе с темой насилия над ребёнком, в повести присутствует набоковская тема матери, её дочери и пришедшего к ним словно из ниоткуда, странного мужчины… влюбившегося в девочку.
Но подано это так неземно и райски, что Набокову это и не снилось (снилось Лолите?).
Повесть «Джан» — это русский «Улисс», в смысле полифоничности романа Джойса.
В этом смысле изумительна потустороняя инверсия образности Платонова: он делает слепого Гомера, творца и бога всей этой истории, участником событий, встречающегося со своими персонажами, как это бывает в романах Набокова.
Помните, Экзюпери, в начале Маленького принца, вспоминал, как в детстве нарисовал зачаровавший его образ: удав съел слона целиком.
Он показал этот рисунок родителям, думая, что они ужаснутся трагедии, но взрослые, увидели в рисунке лишь… шляпу.
В поэтике Платонова, грудь женщины — это остатки крыльев ангела, который лёг на женщину, укрывая её от звёздной метели: замело обоих, сделав одним целым.

Грустно наблюдать, как многие читатели, видят в его книгах лишь декорации социализма, но полыхающего космоса за этими декорациями, не чувствуют.
Платонов мог родиться во времена Моисея, в эпоху голландского Кватроченто, в России начала 20 века или на далёкой звезде: это не важно: он пишет о чём-то неземном и вечном, что пытается пробиться сквозь руины повседневности.
В этом смысле любопытен один эпизод: Платонов описывает остатки в сумрачной пещере, человека, красноармейца, так трансцендентно, что кажется, он описывает таинственного ангела, убитого в древней битве, миллионы лет назад.
События, происходящие в повести, и правда, словно бы происходят на другой планете, похожей на ад.
Представьте себе повзрослевшего Маленького принца.
В своём рассказе «По небу полуночи», Платонов словно бы написал мрачнейшую предысторию трагедию мальчика, оказавшегося далеко от земли, вместе с лётчиком.
Прошло время (Джан). Молодой человек, умирающий от голода и любви, бредёт в оборванной одежде по пескам далёкой планеты.
Возле его ног семенит… нет, не Лисёнок, а перекати-поле.
А ещё.. идёт девочка, голая, без сил: это Анима, душа, волочащая по песку, за крыло, умершего и сошедшего с ума, ангела.
Это сестрёнка той самой девочки, из пронзительного рассказа Достоевского — Сон смешного человека.

Это странный и безумный мир, где люди до того забыли образ и подобие божие, свой подлинный лик, в его блаженной цельности: красота звезды, улыбка цветка на ветру, смех ребёнка… что уже не знают, что они такое: без любви и души, они больны, они не прочь заняться любовью с животными, насилуют детей, душу свою (новая реинкарнация Великого инквизитора), смотря на неё со стороны, словно умершие.
Оливер Сакс, в своей книге описывает мучительную и странную болезнь: однажды девушка проснулась в аду.
Она перестала чувствовать себя. Потеряла контроль над своим телом: словно душа её покинула.
Ей нужно было принимать мучительные усилия, чтобы собрать себя по частям, словно она физически вращала некий тяжёлый механизм, чтобы просто моргать, дышать, шевелить рукой.
Но на само чувство жизни — у неё не оставалось сил, словно в строчке её телесности, изъяли все интонации, пунктуации, и жизнь обессмыслилась, заговорила бредом.

Для Платонова, душа — не только в людях, но и в звёздах, замученной былинке, грустных глазах животных, которые буквально сходят с ума в его повести.
Все словно бы томятся по единой душе, общему счастью, как по утраченному раю, и без этого единого счастья, и человек и милые звери и свет далёкой звезды — изувечены и грустны.
Смутная мысль Платонова — или мне так показалось?: относиться к малейшей былинке, измученному, злому на вид человеку, как к далёкой звезде, населённой таинственной жизнью.
Мучительное устремление к тёмной и страдающей душе — всё равно что полёт на далёкую планету.
А теперь представьте, что на этой далёкой планете, среди песков, возвышается крест, и на нём распят.. Христос.
У подножия креста, вместо Марии, сидит обнажённый, изнасилованный ребёнок, без одежды, грустно смотря на распятого, и в следующий миг, обморочно забываясь под палящим солнцем, с улыбкой лепя прекрасных птиц из песка, смоченного слюной.
(разумеется, этой картины в повести нет, но есть её ощущение).

Вот ребёнок снова поднимает глаза на распятого… и видит странное: на кресте — Прометей, грудь которого терзают огромные птицы, похожие на падших ангелов.
Глаза ребёнка теряют сознание, оглядываются качнувшейся синевой: по пустыне идёт Мерсо, из повести Камю — Посторонний, с пистолетом в руке.
У него недавно умерла мать, и он кого-то убил: словно гвозди, всадил в человека, горячее железо.
Но посторонний, не он  — мир, вся пошлость страданий и зла.
Он умер и оказался в аду, и теперь ищет.. свою мать.
Платонов экзистенциально объединяет два мощнейших трагических образа: нисхождение Одиссея в Аид, встречающего там милую тень своей матери, и… сошествие Христа в ад после распятия.
Платонов углубляет этот образ, апокрифическим сошествием в ад Богородицы.
Образ гибели Богородицы в аду и Христа, словно бы потерявшего бога и себя, в аду, предельно экзистенциален: дальше уже некуда: сквозь барханы строк повести, уставшими устами строк, животных, растений, детей, тоскующих в аду по любви, женщин, слышатся слова Христа на кресте: боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил?!

Сюжет повести развивается сразу в нескольких мирах: времени словно не стало.
На одном плане — женщина в муке рождает ребёнка; на другом плане — умерший при родах ребёнок — душа, встречается на пути мужчины, бредущего по пустыне на далёкой планете.
Розу из Маленького принца, заменил хрупкий, горный цветок: смутная память об умершей матери.
Желание сделать счастливым того, кто почти погиб и не верит ни в бога, ни в душу, ни в себя — как муки родов, в аду: вместо вифлеемских яслей, у Платонова — ясли ада, с падшими ангелами и озверевшими людьми.
Сможет ли человек быть счастливым на этой безумной планете? Земле?
Новозаветный образ Платонова в конце книги: мужчина и женщина, у колыбели детского сна (платоновский диалог с самим собой: в его пронзительном романе — Счастливая Москва, всё заканчивается у колыбели сна женщины, похожей на ангела).
Роза растёт за окном, бережно пересаженная с далёкой планеты.. (лично мной).
Неужели и правда, счастье и душа возможны в этом мире, где умирают даже боги?
Если любишь… всё возможно. Любовь — попытка бога на земле.

Иллюстрация к Маленькому принцу.