Человек в поисках себя

Собственная инфляция и самомнение - это, как правило, внешние признаки внутренней пустоты и сомнений в самом себе; демонстрация того, что человек преисполнен чувством собственного самоуважения, - одно из наиболее распространенных прикрытий тревоги. <...> Человек, который ощущает себя слабым, становится агрессором; человек, стоящий ниже по рангу, склонен к бахвальству; сильные мышцы, бесконечная болтовня, самоуверенность, стремление держаться развязно - все это симптомы тревоги отдельно взятого человека или группы лиц.

Наша трактовка самоосознанности безусловно включает активность в качестве выражения жизни, но это противоположное активизму явление – противоположное, потому что здесь действие не нужно для того, чтобы избежать самоосознания. Живость часто означает способность не действовать, быть творчески незанятым, что может быть даже сложнее для большинства современных людей, чем чем-либо заниматься. Роберт Льюис Стивенсон точно написал: «Чтобы быть праздным, необходимо сильное чувство личностной идентификации». Как мы и предположили, самоосознание вновь выносит на поверхность более спокойные виды деятельности – например, созерцание и медитацию, которые западный мир на свою беду утратил. Это возбуждает новый интерес к тому, чтобы быть кем-то, а не просто что-то делать. С таким отношением к себе работа для нас, современных людей – великих трудяг и производителей, не будет побегом от себя самих или попыткой доказать свою значимость, но [станет] творческим выражением спонтанных сил личности, которая сознательно признала своё отношение к миру и ближнему.

Каждый человек получает подтверждение своего существования основании того, что другие говорят ему или думают о нем. Но многие современные люди настолько далеко зашли в своей зависимости от других, что начинают бояться, что без других они утратят ощущение собственной реальности. Они чувствуют, что могут быть «размыти как песок, смытый водой. Многие люди подобны слепцам, двигающимся в жизни наощупь, опираясь на контакт с другими людьми.

В своей крайней форме страх потерять ориентиры является страхом психоза. Когда люди действительно находятся на грани психоза, у них часто обостряется потребность искать контакты с другими людьми. Это существенно, поскольку такие отношения представляют для них мост, связывающий с реальностью.

Другой важной причиной чувства одиночества выступает тот факт, что наше общество делает такой сильный акцент на социальном принятии.

Это наш главный способ уменьшить тревогу и поддержать престиж. Нам постоянно нужно доказывать нашу «социальную успешность», демонстрируя востребованность и не оставаясь наедине с собой. Если человек получает социальное одобрение, то есть социально успешен, - и мысль идет дальше - человек редко бывает одинок; верно и обратное - когда человек не получает подобного одобрения, он проигрывает эту гонку.

В эпоху «человека-гироскопа» и в более ранние времена критерием престижа являлся финансовый успех; сейчас существует убеждение, что если человек получает социальное одобрение, то финансовый успех и престиж не заставят себя ждать. Вилли Ломан в пьесе «Смерть ком-мивояжера»' советует своим сыновьям: «Нравьтесь другим, и вам не придется ничего желать».

Одна из главных вещей, из-за которых нам трудно учиться любить, как показал Эрих Фромм и другие, состоит в присущей нашему обществу «рыночной ориентации». Мы используем любовь как объект купли-продажи. Иллюстрацией является тот факт, что многие родители ожидают от ребенка любви в обмен на заботу о нем. Без сомнения, ребенок научится изображать любовь, если родители будут настаивать; но рано или поздно обнаружится, что любовь в качестве платы вовсе не является любовью. Такая любовь – «песочный замок» и зачастую обрушивается к моменту достижения ребенком периода полового созревания. Почему тот факт, что родители обеспечивали и защищали своего ребенка, отправляли его в летний лагерь или колледж, должен иметь хоть какое-то отношение к любви, испытываемой ребенком к своим родителям? С тем же успехом можно ожидать, что сын полюбит регулировщика дорожного движения на углу, ведь тот защищает его от большегрузных фур, или сержанта в столовой, который кормит его, пока он служит в армии.

Более глубокой формой подобного запроса является случай, когда от ребенка ожидают любви к родителям, поскольку родители многим ради него жертвуют. Но и жертва может быть попросту иным способом торговаться и не иметь ничего общего по мотивации с признанием ценности и уровня развития другого человека.

В своем глубоком анализе Эгоизм и любовь к себе Эрих Фромм доходчиво показал, что эгоизм и чрезмерная озабоченность самим собой, в действительности, уходят корнями в ненависть к самому себе, глубоко сокрытую внутри. Он обращает внимание на то, что любовь к самому себе не только не то же самое, что эгоизм, но на самом деле нечто, противоположное этому. Иными словами, человек который ощущает себе бесполезным внутри, - это такой человек, который должен произвести внутреннюю настройку в себе посредством эгоистического возвеличивания. Тот же человек, который умеет воспринимать себя как нечто ценное, кто любит самого себя, имеет все необходимые предпосылки к тому, чтобы поступать великодушно по отношению к своему ближнему.

Если мы не будем противостоять открыто собственной ненависти и негодованию, то рано или поздно они перейдут в аффект, который никогда и никому не приносил ничего хорошего, а именно: жалость к самому себе. Жалость к себе - это "скрытая" форма ненависти и негодования. Человек может потом "лелеять" свою ненависть и сохранять психологический баланс, испытывая жалость к самому себе, утешая себя мыслью о том, какая ему выпала тяжелая доля, сколько ему пришлось страдать, ничего не предпринимая в этой связи.

Есть даже что-то неправильное в словосочетании «спор о ценностях». Человек не обретает свои ценностные убеждения в ходе интеллектуальных дебатов. Те вещи в жизни человека, которые действительно выступают для него ценностями – дети и любовь к ним и их ответная любовь, удовольствие, которое он способен испытать как зритель спектакля, слушатель музыки, игрок в гольф, гордость за свою работу – все это для него реально. Вероятно, любая теоретическая дискуссия о ценности любви к детям, удовольствия от музыки покажется ему бессмысленной, а то и вовсе неуместной. Если надавить на него, он, вероятно, ответил бы: «Я ценю любовь к детям, потому что я на самом деле испытываю ее», а если вывести его из себя расспросами, он мог бы сказать: «Если вы никогда не переживали таких вещей, объяснить их вам я не смогу». В реальной жизни подлинная ценность есть то, что мы переживаем в привязке к нашей деятельности, а любое словесное обсуждение ее оказывается весьма вторично.