Цитаты из книги В открытое небо

Провалиться - глагол, спрягать который он не умеет.

Лекарь, прописывающий коньяк? Хотел бы я оказаться его пациентом.

У молодых вся жизнь впереди, зачем ее гробить? На войну следовало бы отправлять исключительно стариков.

Не доверяет он военным, которые рвутся в политику. Такие превращают нации в казармы.

Пожелай Господь, чтобы французы оставались тощими, не появились бы круассаны!

Высшее командование полагает, что его долг – заботиться о настроении своих солдат. Жизнь солдат заботит командование значительно меньше. Оно согласно на то, что солдат потеряет ногу, что он получит контузию и оглохнет от близкого разрыва снаряда или же вообще погибнет; но при этом совершенно невозможно допустить, что его боевой дух ослабнет.

Наступил апрель (1940), и зло проснулось. Нацисты настолько расчетливы, что дали пройти зиме и позволили французам расслабиться: после недель и недель бездействия дисциплина во французской армии ослабла. То, что выглядело затишьем, на самом деле было месяцами лихорадочной работы на германских заводах. Когда их военная машина покатит в направлении Франции, барьеры на ее пути будут падать один за другим, как костяшки домино. Война – игра жестоких детей.

Дора тушит сигарету в пепельнице, хоть она выкурена всего наполовину. Сдавливает ее так, что она складывается гармошкой, и встает со стула.

– Сент-Экзюпери, вашу точку зрения я не разделяю. Думаю, что я даже ее не понимаю. Но вот что я вам скажу: я ее уважаю.

Это один из наиболее известных ресторанов города, однако занято в нем всего четыре столика. Париж сейчас город, что хмуро повесил голову.

... она все еще смеется, когда добирается до чаши с пуншем, где плавают вконец захмелевшие фрукты.

Брешь, открывшаяся в его браке, выросла в пропасть.

Все вращается вокруг Консуэло. Она как маленькая планета с умопомрачительной силой притяжения. Она просто фонтанирует идеями, какими бы сумасбродными они ни были.

Из каждых ста написанных страниц девяносто девять он уничтожает. Лишь одной выходит помилование, и то скорее из жалости, чем по заслугам. Ему кажется, что ни один настоящий писатель не может быть доволен тем суфле из слов, что он породил.

Но в дверях она сталкивается с препятствием: перед ней неуклюжий мужчина-великан, и он едва не сбивает ее с ног. И она визжит – как кошка, которой отдавили хвост.

Мотор загрохотал, и самолет неуклюже начинает двигаться в воздухе, словно неумелый пловец. Набирая высоту, Тони чувствует, в каком напряжении застыл его пассажир, ему даже кажется, что тот сжал кулаки. Человеку, для которого самая высокая доступная точка – спина верблюда, переживать подобное, должно быть, умопомрачительно страшно, но вождь Абдул Окри не издает ни звука.

Осторожные дойдут до старости. А неосторожные – до края света.

Какое это чудо – лететь над Гибралтарским проливом: с неба он выглядит в точности так, как изображают на школьной карте! Иберийский полуостров заканчивается остроконечной бородкой. Африка и Европа лежат так близко друг от друга, что вот-вот поцелуются. Жаль, что не смогут.

На этот раз он знакомится с двумя подружками-смуглянками, одна из которых ему по-настоящему нравится. Вторая отличается смазливым личиком и острым язычком, но вместе с тем еще и ужасными очками, кривыми ногами и тяжелой лошадиной челюстью.

он мечется в сбитых простынях больничной койки – отчаянно и безнадежно, как оторванный хвост ящерицы.