Я люблю тебя лучше всех

– Не знаю, – я вздохнула. – Я вот подумала… когда поезд поехал, а мы побежали. Так интересно – мы бежим, поезд едет… все движутся… что, если и в жизни все так же… каждый куда-то движется, каждую секунду куда-то движется… к какой-то своей цели… все, кто живет сейчас, все, кто жил когда-то, все, кто еще родится… все движутся, каждый куда-то вперед… и все однажды прибудут в нужную точку… – Я остановилась и говорила, глядя в Риткины черные глаза: когда твои слова ловят такими глазами, входишь в транс и рождаешь чудовищ и бабочек: – И тогда все, вселенная схлопнется. Каждое существо замрет, сцепившись со своим местом, – я переплела пальцы. – Знаешь, что это значит? Это значит, что, пока все не схлопнулось, ты точно не достиг своей цели… ты движешься, даже если тебе кажется, что это не так… и что бы ни происходило – это просто одно из твоих положений в мире… даже смерть, даже любовь… даже Нобелевская премия, – тут я вывернула руки так, чтобы можно было шевелить безымянными пальцами, – бе-бе-бе! Умеешь так?

– Любовница, наверно, – ответила она. – Разве жены так прощаются?
– Не знаю…
– Точно любовница, – мы шли от вокзала в сторону автобусной остановки, и Ритка развивала свою теорию: – Наверняка он с ней спит, когда приезжает сюда в командировки. Может, рассказывает ей, как сильно любит. И она ему верит. Может, даже верит… не по-настоящему, а просто потому, что ей хочется, чтоб он ее любил… как в романе.
– А может, ему хочется, чтоб его любили, как в романе, – предположила я. – И она любит. Просто потому, что может.
– Думаешь, любить – это так легко?
– Думаю, что любить вообще не обязательно. Для того, чтоб человек думал, что его любят, любить точно необязательно.

Потом я долго изучала отснятый материал. Я даже собрала снимки в отдельный альбом, правда, потом они где-то затерялись – наверное, сгинули вместе со старым компьютером; с моими работами часто такое бывало: другой мир давал их, и он же забирал, если ему этого хотелось.
Если честно, на большинстве снимков вышла какая-то муть. Особенно кривыми и смазанными вышли те, куда влезли люди. Двери же получилось хорошо. Как молчащие уста не могут сказать глупость, так и дверь просто не может выглядеть плохо.

Я всегда что-то придумывала, чаще всего «игры», как я сама их называла.
Если на тебя кричат (например, физрук красномордый), можно представить, будто ты кидаешь в обидчика шипящего кота с выпущенными когтями. Кот летит ему прямо лицо и такой:
«Мр-р-мя-я-я!» – царапает до крови, лохматит прическу. Сразу становится смешно, и тот, кто кричит, сбивается, нервничает: «Что я такого сказал смешного, а? Попова, ты почему смеешься?»
Если кто-то важничает (как Илонка, которая со шпаргалки списала и пятерку получила, а ты из головы на трояк написала), то можно вообразить, будто у него на голове трусы надеты.
Если в автобусе кто-то сидит к тебе спиной, можно начать «видеть», как у человека по уху ползет муравей… Если долго едешь и старательно представляешь – человек обязательно почешется.
И ты такая тихонько: «Хе-хе-хе».

Мама орала на меня, чтоб я учила уроки, – а я читала. Сестра мучила свою домру (да, сестра ходила в музыкальную школу, но об этом потом), и мама орала уже на нее – а я читала. Пели и плясали в телевизоре маленькие и жалкие человечки – а я читала. И мыши под полом, и недотыкомки в пыльных углах, с которыми тщетно вела войну мама, и всевидящее око лампы под потолком – все они знали, что мне плевать на их существование, пока не захлопнется книжка. А когда она захлопывалась, все обретали мир: в моей голове спасались от смерти отважные герои, примирялись влюбленные, которые напрасно подозревали друг друга в неверности, находили тихое пристанище гонимые. Я знала, что авторы хотели, чтобы каждый читатель сделал именно это. Потому что ведь никто так не бессилен, как автор, и никто так не всесилен, как читатель, особенно, когды ему двенадцать лет или около того.

Я как-то спросила Наташку: – Помнишь, как папа плакал? Она сказала, что не помнит. Значит, это заметила только я. Тогда по телику шел фильм про войну. Сестра валялась на ковре и раскрашивала картинки, взрывы на экране ее не занимали. Я сидела на полу, а папа в кресле. Фильм был такой грустный и страшный, что я не могла смотреть его неотрывно, часто отводила глаза, ругая себя за то, что такая слабачка. Обычно я уходила в кино так, что на полу оставались только мои тапочки, – вся целиком я была там . А тут в какой-то момент я перевела взгляд на папу и увидела маленькую слезинку у него на щеке. Я хотела спросить: «Пап, ты плачешь?» – но не стала. Я поняла, что он скажет что-то вроде: «Нет, не плачу, ты чего это, Ленка?» – и это будет очень некрасиво по отношению к слезинке.