Апрельская ведьма

"Ей больше нравились ее сны, чем мысли, а когда лежишь в кровати и не спишь, то от мыслей никак не отделаешься"

"Мы только одним и владеем -
Друг другом. Друг другом. Друг другом.
Мы - единый удвоенный крик"

"Легкую придурь вполне можно себе позволить"

Но более, чем красота, к нему влекла опасная слава - угоны автомобилей, пара лет в исправительной школе, потом целое лето разъездов с передвижным парком аттракционов, - дурная слава этим пряным ароматом тут же разлилась по всей парковке, заставляя девчонок опускать глаза и облизывать губы.

Всегда туго затянутая в грацию, угадывавшуюся под голубой сестринской униформой, она была мягкой, но собранной, именно такой, какой хотелось стать Кристине. Однако сама себе Кристина с каждым днем все больше напоминала медленно застывающую ледяную скульптуру: ледяная корка снаружи, а внутри — полужидкая слякоть.

Другое дело апрельская ведьма. Она сознает, кто она такая. И, познав свои способности, может видеть сквозь время и витать в пространстве, прятаться в капельках воды или насекомых так же легко, как вселяться в человека. Но своей собственной жизни у нее нет. Ее тело всегда хрупко, несовершенно и неподвижно.

Хоть она и врач — а быть может, именно поэтому, — Кристина не знает иного способа бороться с болью, кроме как игнорировать ее

Особенность красивых женщин — у них практически нет лица.

Sometimes, being a bitch is the only thing a woman has to hold on to.

Недалёкий, как и все мужчины, он, конечно, даже не сомневался, что её мнение совпадает с его, ибо оно - единственно здравое.

«Иногда, наверно, приятно ощущать свою принадлежность как что-то очевидное и не требующее рассуждений.»

Он сказал: "Бог не играет в кости". Но, разумеется, это не так. Если Бог есть, то он - матерый игрок.

Жить. Жить. Живы.
Жить. Жить. Живы.
Жить. Жить. Жить.
Жить. Жить. Жить.
Жить. Жить. Живы.

Там, где прежде лепились одна к другой рахитичные деревянные халупы, теперь высились новенькие многоквартирные блочные дома с черепичными крышами. Будущее приближалось, неумолимое, как свекровь. Оно рассчитывало на чистоту и уют там, куда оно придёт.

Просто очень хочется, чтобы нашёлся кто-нибудь. Друг. Ребёнок. Сестра. Кто-нибудь, с кем можно поделиться этим своим любопытством.

— Почему она меня бросила? — вдруг спросила Маргарета, швырнув недокуренную сигарету. — Не знаешь? Не знаешь, как можно вот так взять и бросить новорожденного ребёнка?
Тётя Эллен не отвечала, она неподвижно сидела в своём кресле, не отрывая взгляда от чайки.
— Нет, конечно, — вздохнула Маргарета. — Тебе-то откуда это знать?

Она оплакивала всё и вся, и инсульт Тети Эллен, и Андре, который не мог её любить, она плакала о Кристининых страхах и Биргиттиных грехах, о бедняжке Марго и всех её тщательно подобранных нарядах. Но больше всех она оплакивала самоё себя — что она одна-одинёшенька на белом свете и ей даже не позволили войти в прачечную.

Тогда всё могло сложиться иначе. Может, они полюбили бы друг друга вместо того, чтобы заниматься друг с другом любовью. Они бы ссорились и мирились, засыпали в объятиях друг друга и могли бы довериться друг дружке.

Без вранья тут никак. Ложь как плата за стол и кров. Марго желала доверительности, но доверительности вполне определённого сорта.

Хихикающие девчонки — прямо нож по сердцу: они больше, чем что-либо, напоминают ей о себе прежней. Когда-то это было её право — хихикать надо всем на свете.