Смех посреди объявленной катастрофы
Перечитала все написанное, и мне ужасно не понравилось. Но что делать, написала же. Вот оно. Вот он, текст Шанталь Акерман, лежит передо мной, и я не знаю, хочется мне убежать или остаться. Думаю, лучше остаться, наверное. Так будет лучше, для них обеих. Так я продлю им жизнь хотя бы на пару минут. Пара дополнительных минут им не помешает. Матери и дочери еще есть, что обсудить. Они разные. Мать — очень сильная женщина, она и не планировала покоряться судьбе. Ни тогда, когда еще девочкой была в Аушвице. Ни когда лишилась в Аушвице родителей. И уж тем более сейчас она не станет мириться с преждевременным умиранием. Хотя когда умирание может быть ко времени. Мать знает, что такое «в худшем случае», она выучила все необходимые инструменты и ритуалы, чтобы это предотвратить, она наготове. Но сейчас совсем не тот случай. Еще слишком рано. Каких-то 80 лет. В 80 лет не устаешь от разговоров и не ржешь от боли, как лошадь. В 80 лет твой халат не перекашивает на левом сломанном плече, и ты не выглядишь, как тряпичная кукла. В 80 лет не говоришь вслух, сама того не зная, и лицо твое уж точно не цвета земли. Это невозможно. В 80 лет строишь списки покупок, планируешь выходные, заранее собираешь чемодан. В 80 лет радуешься, уплетая мелкую камбалу, слышишь и точно знаешь, что значат звуки на другом конце линии, и искренне веришь, что скоро выздоровеешь. В 80 лет все еще можно не ковырять годы, проведенные в лагере, ведь то было давно, а важно то, что сейчас, — сходить к парикмахеру, слетать в Мексику к младшей дочери, помочь непутевой старшей, выдать внучку замуж. Насмеяться вдоволь, ведь ты так любишь смеяться. Ведь ты радостная и сильная женщина. Все так говорят. И точно никогда ты не поверишь в то, что ты уже старая. В 80-то лет, это же просто смешно! Но когда твоя дочь вдруг скажет, что тебе уже не 18, это будет как снег на голову, точно. Ты вдруг все поймешь. Ты вспомнишь путешествие в Италию, ты была так счастлива. Ты вспомнишь усатого черноволосого израильского офицера, с которым обменивалась письмами в молодости, но только потому что есть фото, иначе бы точно не вспомнила. Ты вспомнишь, как кормила маленьких дочерей из бутылочки. Младшая, в отличие от старшей, пила. Медленно, но пила. Ты вспомнишь родной язык, точно, ты ведь когда-то говорила по-польски. Но то было тогда, а сейчас рядом нет никого, с кем можно было бы поговорить по-польски. И ты вдруг поймешь, что от тебя бегает по дому собственная дочь, убегает, чтобы не смотреть на твое живое тело мертвеца, не наблюдать твое умирание. Ты поймешь, что все только и делают, что убегают: дети, внуки, работницы по дому, старые друзья — но ведь они-то должны помнить тебя красивой! Ты вдруг осознаешь, что для других ты стала транзитной локацией, аэропортом — у тебя не задерживаются. А тебе так хочется снова собраться все вместе. Но ты знаешь, что все уже умерли и ты тоже умираешь. И тогда ты вдруг заговоришь. Да. Теперь пора. Это будет редкий случай, когда ты скажешь правду, себе и всем вокруг. Ты скажешь, что там и правда было тяжело. Они разные. Дочь совсем в другом жанре, так отец говорил — она в другом жанре. Он, конечно, еще надеялся, что ты выйдешь замуж и успокоишься, но уже понимал, что жанр не тот. Да, тут что-то не то. Еще учительница в школе говорила, что с твоей головой что-то не то и что это плохо кончится. Учительница догадалась, но не мать и не отец. Вот дела. Но ты тоже догадалась. Ты всегда это знала. Ты знаешь, что твоя ткань паршивая, а жанр не тот, потому что в детстве ты любила свою подругу, это была осень или зима. Ты знаешь, потому что твое сердце постоянно болит, особенно от слов «равнина», «небо», «память». Ты знаешь, потому что можешь радоваться только, когда идешь за сигаретами в магазин или пишешь. Тогда ты чувствуешь себя человеком, у которого есть дело. Тогда грязные матрасы на помойке заливаются солнечным светом, и пятна на них не так уж видны. Ты знаешь, что тут что-то не то, потому что очень много спишь. Потому что, хотя тебе есть где жить, а твоя девушка создала для тебя дом вокруг кушетки в Нью-Йорке, у тебя нет дома, и ты живешь в самолетах. Ты и так знаешь, что твоя кожа ни на что не годится. Перешить не получится, дырку не заделаешь, она паршивая от рождения. Ты знаешь, что состарилась еще тогда, в утробе. И ты удивляешься, когда твой молодой племянник видит твою внешнюю старость. Но ты же не старая, это невозможно. Ребенок-старик еще не успел повзрослеть и устроиться, ты еще не успела стать старой. А тебе так хотелось бы пойти с племянником на танцы! Но хорошо, что у тебя вообще есть племянник. Твои родственники помогают маскировать то, что ты другая, и глядя на них, ты чувствуешь себя менее одиноко, ты чувствуешь себя обычной женщиной, у которой есть племянники. Но ненадолго, потому что ты предпочитаешь лица маскам. Потому что ты всегда узнаешь, если фильм или книга врет. Ты знаешь канву правды и что собаки умирают не от старости, а от отказа почек. И что плечо матери так и останется сломанным. Ты стараешься быть рядом, смело смотреть в ее невидящие глаза, слушать одни и те же рассказы и делать вид, что халат не перекошен. Ты кормишь мать медицинским питанием из бутылочки и она пьет. Медленно, но пьет. Ты играешь в прятки со смертью и выбираешь спрятаться в письме. Смерть всегда водит и всегда находит твое тайное место, потому что в итоге пишешь ты всегда только о матери. И тогда ты выходишь, застуканная, с белым букетом над головой, как на похороны, и, как полагается для застуканной, испытываешь стыд. Твоя мать не говорит с тобой о своем детстве в Аушвице, и тебе так жаль. Все, что ты можешь, это говорить о своем, и ты говоришь. Ты помнишь, какая мать была молодая и красивая, ты помнишь ее золотисто-оранжевое платье в полоску и то, как она о вас заботилась. Ты помнишь, как любила ее. Поэтому ты выбираешь умирать по чуть-чуть, вместе с мамой, ведь самое ужасное — когда родители хоронят своих детей, поэтому потом, когда ее не станет. Время идет, и твоя мать меняется, она вдруг вспоминает об Италии, молодом офицере и польском языке. Она вдруг говорит, что ты ей только мешаешь и грозится кулаком. Ты радуешься ее мимолетной честности. И тогда ты думаешь, что, может, ты тоже изменишься и все наладится. И тогда ты смеешься на вулкане, ведь твоя мать так любит смеяться.
5 понравилось
