Cat's Cradle

Ра-ра-ра, работать пора, Ла-ла-ла, делай дела, Но-но-но - как суждено, Пых-пах-пох, пока не издох.

Она импровизировала под музыку сына проводника; она переходила от ласковой лирики и хриплой страсти к звенящим вскрикам испуганного ребенка, к бреду наркомана. Ее переходы, глиссандо, вели из рая в ад через все, что лежит между ними.
Так играть могла только шизофреничка или одержимая.
Волосы у меня встали дыбом, как будто Анджела каталась по полу с пеной у рта и бегло болтала по-древневавилонски.

– Наверно, памятник стоит огромных денег?
– Куплен на Нобелевскую премию. Две вещи были куплены на эти деньги – дача на мысе Код и этот памятник.
– Динамитные деньги, – поразился я, подумав о взрывчатой ярости динамита и совершенном покое памятника и летней дачи.
– Что?
– Нобель ведь изобрел динамит.

– Вы не родственник доктору Эйзе Бриду, директору научно-исследовательской лаборатории?
– Я его брат. – Он представился: – Марвин Брид.
– Как тесен мир, – заметил я.
– Особенно тут, на кладбище.

Он всегда говорил, что своих советов слушаться не будет, потому что знает им цену.

... я вел себя отталкивающе и был оттолкнут.

- Религия!
- Простите? - сказал Касл.
- Кошку видали? Колыбельку видали?

Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?

Предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных богом.

Берегись человека, который упорно трудится, чтобы получить знания, а получив их, обнаруживает, что не стал ни чуть умнее. И он начинает смертельно ненавидеть тех людей, которые так же невежественны, как он, но никакого труда к этому не приложили.

«Рука, снабжающая товарами кафе и лавки, правит миром». «Сначала организуем в нашей республике кафе, продуктовые лавки, газовые камеры и национальный вид спорта. После этого можно написать нашу Конституцию».

Скрипя зубами, я вернулся на свою кровать и подумал, что Мона честно не имеет ни малейшего представления, зачем люди занимаются любовью. Но тут она сказала мне очень ласково:
– Так грустно было бы завести сейчас ребеночка! Ты согласен?
– Да, – мрачно сказал я.
– Может быть, ты не знаешь, что именно от этого и бывают дети, – сказала она.

– Скажите, сэр, от чего умрет человек, если его лишить радости и утешения, которые дает литература?
– Не от одного, так от другого, – сказал он. – Либо от окаменения сердца, либо от атрофии нервной системы.

– А вы тоже боконист? – спросил я.
– Я согласен с одной мыслью Боконона. Я согласен, что все религии, включая и боконизм, – сплошная ложь.
– Но вас, как ученого, – спросил я, – не смутит, что придется выполнить такой ритуал?
– Я – прескверный ученый. Я готов проделать что угодно, лишь бы человек почувствовал себя лучше, даже если это ненаучно. Ни один ученый, достойный своего имени, на это не пойдет.

– Думаю, все согласятся, что время сейчас веселое, – сказал Касл.
– Знаете что, – сказал я ему, – по-моему, у вас есть больше оснований веселиться, чем у кого бы то ни было, вы столько добра делаете.
– Знаете, а у меня когда-то была своя яхта.
– При чем тут это?
– У владельца яхты тоже больше оснований веселиться, чем у многих других.

Анджеле тогда было двадцать два года. С шестнадцати лет, с того дня, когда мать умерла, родив меня, она, в сущности, была главой семьи. Она всегда говорила, что у нее трое детей – я, Фрэнк и отец. И она не преувеличивала. Я вспоминаю, как в морозные дни мы все трое выстраивались в прихожей, и Анджела кутала нас всех по очереди, одинаково. Только я шел в детский сад, Фрэнк – в школу, а отец – работать над атомной бомбой.

Нет большего унижения, чем видеть глупца, преуспевающего там, где ты терпишь неудачу.

"Американцы, – процитировал он из письма жены в «Нью-Йорк таймс», – без конца ищут любви к себе в таких местах, где ее быть не может, и в таких формах, какие она никогда не может принять. Должно быть, корни этого явления надо искать в истории завоевания Дикого Запада"