Очередь

Рима приподнялась в темноте со своего места, подвинулась к изголовью учетчика, их лица сблизились, хотя далеки оставались тела, обращенные в разные стороны на узкой теплотрассе. С минуту Рима лежала так тихо, что учетчик не чувствовал ее дыхания, может, прислушивалась, нет ли рядом посторонних. «Никакой ты не юродивый. Они тебе цены не знают, – шепнула Рима, – я одна знаю. И еще кое-кто наверху, пожалуй. Ты себя с первого раза показал, только я не сразу разглядела. Зато после часто вспоминала наше первое свидание: шатающийся от усталости, залепленный снегом, заиндевевший от мороза путник обращается к случайной прохожей и спрашивает – что бы вы думали? – не воды, не еды, не теплого пристанища, а дорогу вон из города, куда он только что и явно из последних сил вошел. Это ли не сила духа!» – «Я заблудился в метель», – с досадой сказал учетчик (сколько уже раз скольким городским обитателям он повторял эту, казалось бы, столь очевидную причину происшедшего). «Ну, и что? Любой другой на твоем месте искал бы в городе постой, чтобы отдохнуть, устроиться на временную работу, пока весна не нагонит тепла, а уж потом, когда откроется дверь в лето, продолжить странствия. Но ты остался равнодушен ко всем городским перспективам и обитателям.

Дверь здания широко распахнулась, наружу молодцеватой пружинящей походкой вышли конвоиры в полушубках, перетянутых ремнями. В руках солдат чадно пылали факелы. Овчарки хрипели и рвались с поводков. Последним, на ходу надвигая шапку-ушанку на лысую голову, вышел пожилой мешковатый мужчина, начальник конвоя. Для него одного была приготовлена лошадь. Он не привык задирать ногу и неловко вдел стремя. В тот же миг фонари во дворе и окна в здании погасли. Лошадь всхрапнула под невидимым седоком. Светили только неподвижные фары машины и мечущиеся смоляные факелы. Конвоиры с гудением рассекали в разных направлениях воздух под рычание, стон, визг отступающей толпы. Раздались отрывистые команды, овчарки кинулись на провожающих, отсекая их от уходящих, и в ту же минуту за нескладной, опасливо покачивающейся на лошади фигурой начальника конвоя этап тронулся в путь. Судомойка рывком подняла с носилок Лихвина и после короткого судорожного объятия передала товарищам по этапу, подхватившим больного под руки. Очередь заголосила и зарыдала, жалея уходящих, предчувствуя и для себя такую же участь. Резко взлаивали псы. Конвоиры продолжали вертеть и тыкать факелами.