The Secret History

— Знаете, возможно, я все равно поговорю с ним.
Лафорг пожал плечами.
— Можете попробовать, но тогда я советую вам не договариваться с ним о встрече заранее, иначе, вполне вероятно, он вас не примет. Да, зовут его Джулиан Морроу.
До этого разговора я не был уверен, что действительно хочу записаться на греческий, но то, что сказал Лафорг, меня заинтриговало.

Я понял, что мы с матерью полностью зависим от злобного, мелочного и вдобавок глупого человека; более того, почувствовал, что если я взбунтуюсь, мать никогда не встанет на мою сторону.

Не знаю, чего я ожидал, но за ночь земля определенно не сорвалась с орбиты.

Иллюзия была настолько убедительной, что, даже понимая её вопиющее несоответствие действительности, я ощутил странное облегчение.

По его словам, во всём была виновата дислексия, но на самом деле подлинная проблема заключалась в его совершенно детской неспособности на чём-либо сосредоточиться.

Хватит нести вздор, – огрызнулся он. – Но как, – чуть не плача, воскликнул Чарльз, – как вообще это можно оправдать? Это же намеренное, хладнокровное убийство! – Я предпочитаю думать об этом как о перераспределении материи, – ответил Генри без тени иронии.

" В груди спотыкалось сердце. Я ненавидел эту жалкую, ущербную мышцу, которая тыкалась мне в ребра, как недобитая собака. "

деревья охвачены шизофренией и постоянно теряют власть над собой — их новый пылающий цвет свел их с ума. кто-то, кажется Ван Гог, сказал, что оранжевый — цвет безумия. красота есть ужас. мы хотим быть поглощенными ею, хотим найти прибежище в ее очищающем пламени.

Что бы ни говорили про чувство вины, несомненно одно – оно дьявольски подхлёстывает воображение.

Я проспал весь день, уткнувшись лицом в подушку: уютный дрейф, лишь изредка нарушаемый подводным течением действительности (шаги, разговоры, хлопанье дверей), вплетающимся холодными нитями в тёмные, тёплые, как кровь, воды дремоты.

— Смерть — мать красоты, — изрек Генри.
— А что же тогда красота?
— Ужас.
— Хорошо сказано, — кивнул Джулиан. — Красота редко несет покой и утешение. Напротив. Подлинная красота всегда тревожит.
<..>
Но если красота — это ужас, то что же тогда желание? — спросил Джулиан. — Нам кажется, что мы желаем многого, но в действительности мы хотим лишь одного. Чего же?
— Жить, — ответила Камилла.
— Жить вечно.

Служба психологической поддержки работала круглые сутки. Какие-то хорьки с факультета политологии нацепили на рукава траурные повязки. По колледжу пронесся шквал экстренных посадок деревьев, поминальных собраний, концертов и сборов пожертвований.

Χαλεπά τά καλά. Прекрасное — трудно.

Мне подумалось, что она очень красива - тревожной, почти средневековой красотой, уловить которую не смог бы глаз случайного наблюдателя.

Он просто покачнулся, словно на краю бассейна: комичное па, руки, как пропеллеры на старте… потом — кошмар падения. Человек, который и не подозревал, что есть такая штука, как Смерть, не ждал ее прихода и не узнал ее, даже когда она заглянула ему в лицо…

...даже самые вульгарные вещи не вызывают отвращения на рассвете.

Пробормотав «подожди, сейчас вернусь», я спустился позвонить, но ни Фрэнсиса, ни Генри дома не было. Поразмыслив, я поднялся наверх и постучался к Джуди.
Она валялась на кровати перед видеомагнитофоном и смотрела фильм с Мелом Гибсоном. Я невольно восхитился тем, как ей удавалось одновременно красить ногти, курить сигарету и пить диетическую колу.