Стена

Иногда, еще задолго до стены, я хотела умереть, чтобы сбросить наконец свое бремя. Я всегда молчала об этом: мужчина не понял бы, а женщинам жилось так же. Поэтому мы предпочитали болтать о нарядах, подругах и театре и смеяться, затаив гложущую тоску. Мы все о ней знали, поэтому никогда об этом и не говорили. Потому что это – цена, которую платишь за способность любить.

Только когда знание постепенно усвоится всем телом, знаешь по-настоящему. Я же ведь знаю, что когда-нибудь, как всякое живое существо, умру, но мои руки, ноги и внутренности этого пока не знают, потому-то смерть и кажется совершенно невероятной.

Неожиданно я поняла, что пережить такой сияющий майский день совершенно невозможно. Зная одновременно, что пережить придется, все пути отступления мне заказаны.

Я пишу не потому, что мне доставляет удовольствие писать; просто случилось так, что я должна писать, если не хочу лишиться рассудка. Здесь ведь нет никого, кто мог бы подумать и позаботиться обо мне. Я совсем одна и должна как-то пережить долгую темную зиму. Не рассчитываю, что эти записки когда-либо найдут. Не знаю даже, хотелось бы мне этого или нет. Может, пойму, когда допишу до конца.

Чужой и злой для меня по-прежнему одно и то же.

Только мы осуждены гоняться за смыслом, которого не может быть

суетность не дает признать, что смысл всего сущего в нем самом. Ни один из жучков, без малейшего умысла мною растоптанных, не усмотрит в этом прискорбном для него событии таинственных связей всеобщей значимости.

Какой бы ни была ночь, я приму ее и не стану отбиваться.

Старое я потеряла, а нового не нашла, оно скрыто от меня, но знаю – оно есть

Я всегда должна быть начеку. Ведь к окну может подкрасться кто-нибудь, кто прикидывается человеком, пряча за спиной топор.

Она очень любила жизнь и вечно делала все не так, потому что нельзя безнаказанно так любить жизнь в нашем мире.

Ненавижу таскать тяжести и всю жизнь таскаю.

Могу позволить себе писать правду: все, в угоду кому я всю жизнь врала, умерли.

"Каждый камешек на тропинке, каждый кустик были знакомы, красивы, но все-таки слишком обыденны в сравнении со сверкающим снегом на скалах. Эта-то обыденность и нужна, если я хочу остаться человеком. В горах в меня украдкой пробралось что-то от холода и простора небес, незаметно отдалив от жизни".

"Нет больше тех, кто мог бы защитить меня или на меня работать, чтобы я могла без помех предаваться размышлениям".

"Оттого что я буду ломать руки, картошка быстрее не вырастет и мой маленький бычок за одну ночь не станет взрослым".

"Старое я потеряла, а нового не нашла, оно скрыто от меня, но знаю - оно есть. Непонятно, почему при этой мысли меня наполнила очень слабая, робкая радость".

"Никак не может человек бросить эту привычку - грезить наяву".

"Я не отталкивающа, но и не симпатична, похожа скорее на дерево, чем на человека, на жилистый коричневый ствол, изо всех сил цепляющийся за жизнь".

"Не хочу превратиться в зверя, ползать, грязной и вонючей, на четвереньках и издавать нечленораздельные звуки. Я боюсь этого больше всего, и я пишу от страха".