Ничто не настраивает меня на мирный лад более, чем беззвучное падение снежинок или летний дождь после грозы.

Не понимаю, почему мы пошли неверным путём. Но знаю, что уже слишком поздно.

Как лунатик двигалась я сквозь тёплые душистые дни и сверкающие звёздные ночи.

Я же ведь знаю, что когда-нибудь, как всякое живое существо, умру, но мои руки, ноги и внутренности этого пока не знают, потому-то смерть и кажется совершенно невероятной.

"Иногда мечтаю, чтобы бремя решения лежало на ком-нибудь другом. Но я человек, и думать, и поступать могу только как человек. Меня освободит одна смерть".

Но все же во мне живет безумная надежда. Снисходительно посмеиваюсь сама над собой. Ребенком я так же упрямо надеялась, что никогда не умру. Надежда представляется мне слепым кротом, он живет во мне и лелеет безумные планы. Не в силах прогнать его, я вынуждена с ним примириться.

Бывают часы, когда я с радостью жду времени, когда не будет ничего, к чему могло бы привязаться мое сердце.

Кое о чем она кое-что знала, а о многом вообще ничего, в общем и целом в голове у нее был страшный кавардак. Этого как раз хватало для общества, в котором она жила, такого же безрассудного и издерганного, как она сама.

Ничуть не удивительно, что я до сих пор слышу, как трещат у меня за спиной сухие ветки, слышу его лёгкие шаги. Где же ещё скитаться маленькому призраку собаки, как не по моим следам?

Может статься, стена – просто последняя отчаянная попытка измученного человека: он должен был вырваться – вырваться или сойти с ума.

Они выглядели не мёртвыми, а так, словно никогда и не были живыми.

Я не испытывала ни горя, ни отчаянья, и было бы бессмысленным заставлять себя испытывать их. Я была достаточно искушена, чтобы знать: ничто меня не минует.

Может, со мной вообще могут ужиться лишь животные.

"Так много у людей было праздников, и всегда находился кто-нибудь, с кем умирало воспоминание о празднике."

Мысли почти всегда быстрее глаз, они искажают подлинную картину.

Грезы наяву вызывают у меня ожесточенную неприязнь, я чувствую, что надежда во мне умерла. Это страшно. Не знаю, смогу ли жить только реальностью.

Наша свобода - штука печальная. Пожалуй, и существует она лишь на бумаге.

Если бы все люди были такими, никакой стены не появилось бы и старику не пришлось бы, окаменев, валяться перед собственным колодцем. Правда, я понимаю, почему других людей всегда было больше. Любить другое существо и заботиться о нём очень утомительно, гораздо тяжелее, чем убивать и разрушать.

Я и сейчас-то – одно сплошное воспоминание. Больше не хочу.