Увы и ах, там внизу вовсе не влюбленная парочка, а просто встревоженный предупредительный старпер, трепещущий от любви к равнодушной молодой женщине. Тот Андре пребывает еще во власти первого очарования, принимая сдержанность Люси за осторожность, ее безразличие за выражение особой мудрости. Но Андре Марч понимает теперь, что все время боялся обратить ее в бегство, спугнуть очаровательную ласточку, согласившуюся летать подле дряхлой вороны. Черт, любовь, настоящая любовь, не может завязаться тоскливым узлом в сердце. Он никогда не чувствовал себя с ней безмятежно, и конечно же в этой его тревожности давно сквозил их разрыв.

– А что, если мы живем в эпоху, которая является всего лишь иллюзией, где каждое кажущееся столетие длится какую-то долю секунды в процессорах гигантского компьютера? Тогда что такое смерть, как не просто end в строчке кода?
Что, если Гитлер и Холокост существуют только в нашей симуляции и еще в некоторых других, что, если шесть миллионов еврейских программ были уничтожены миллионами нацистских? А изнасилование – это программа-самец, насилующая программу-самку? Что, если параноидальные программы ничуть не более прозорливы, чем все остальные системы? Что, если эта сумасшедшая гипотеза – самая проработанная форма теории заговора, проработанной в рамках самого грандиозного из возможных заговоров?

Африканский Дубай, как они выражаются, – продолжает Элен Шаррье. – Его даже приподняли на несколько метров, принимая во внимание возможные изменения уровня воды. С высоты этих роскошных билдингов они смогут наблюдать, как потонет Лагос и его сорок миллионов жителей от Курамо-Бич до трущоб Макоко, сточной канавы под открытым небом… Извините, Уго, но, по-моему, это чудовищно. А знаете, что хуже всего? Таков мир будущего. Мы сдались, сложили оружие, теперь каждый за себя, но все равно никто не спасется. Это не Лагос отдаляется от цивилизации, а мы, все мы повсюду неумолимо приближаемся к Лагосу