Там, где течет молоко и мед

Если кому-то, особенно чувствительному, покажется, что не все мои слова в адрес евреев достаточно толерантны, уж потерпите: своих и поругать можно... Почему так говорю: рассказы немного подпортили впечатление, а с романом, открывающим сборник, всё в порядке. Традиционная для писательницы мозаика, где малюсенькие отколовшиеся кусочки потом обязательно найдутся, возможно, в другом месте и времени. Чего стоит только ожерелье, некогда подаренное женихом юной невесте и скопированное через сотню лет на другой свадьбе! Просто прекрасный сюжетный ход. История семейства Блюм через несколько поколений, от большущей семьи, тянущейся к прекрасному и к знаниям, но бедной настолько, что из прекрасного в их распоряжении - только собственное пение, а из знаний - крупицы, которые можно добыть из случайных книжек или общения с умными людьми. И потом - через поколение - семья из двух врачей, серьёзных и знающих. И ни один из мельком или подробно описанных персонажей не был по-настоящему счастлив, может быть, кроме того самого первого поколения, не требовавшего ничего и радовавшегося всему. Мне понравился образ Сони №3 (в каждом поколении была Соня). Забеременевшая по глупости, вопреки своей великой любви, недоступной из-за того, что он женат, Соня, когда родители, узнавшие о скором рождении внука или внучки, начинают выбирать имена, вспоминая своих братьев, дедушек и тётушек, делает совершенно неожиданный вывод:

Хорошо, что я рано начала. Это же успеть надо, их всех родить! Представляете? Мальчиков и девочек. Рыжих и не рыжих. И все умные, и прекрасные, и счастливые! И все похожи друг на друга! Нет, им не удастся нас так просто убить! Вы слышите? Не удастся!..

Книга вся на нерве, на ощущении подступающих слёз, но евреи на то и евреи, чтобы смеяться вопреки... Образец беседы матери с дочкой:

— Машка, – говорю я, – что-то меня в последнее время на прекрасное тянет. Не рвануть ли нам в Ленинград на следующие выходные? Обожаю города с буквой «л». — Ты имеешь в виду Питер? – уточняет моя дочь. – Ну давай рванем. Только с одним условием – пойдем в какое-нибудь веселое место, а не только в один твой Эрмитаж! Действительно, Питер. Даже Санкт-Петербург. И буква «л» здесь совершенно ни при чем. — Конечно, – говорю я, – не беспокойся. Как можно пойти в один Эрмитаж, когда еще есть Русский музей!

Повести или рассказы, тут сложно отличить их по объёму, гораздо слабее романа. Это получились типичные представители еврейской эмигрантской прозы, и, несмотря на отличный стиль и язык автора, вышло без ожидаемого тепла, зато с большой лужей слёз. Мне понравилась только повесть "Старик", хотя она очень трагичная... Но я прекрасно понимаю, как человек может решиться на убийство и самоубийство, когда женщина, с которой прожил больше пятидесяти лет, мучается ужасно и всё равно вот-вот умрёт... И чтобы не заканчивать на такой грустной ноте, вот вам рассуждения этого старика, по старчески брюзгливые, но, по-моему, верные:

«Холестерол, триглицериды…» Нет, ты скажи, Фейгеле, моя мама знала что-нибудь про триглицериды? А молочник, который каждое утро оставлял на крыльце бидон свежего молока? Чудесного, еще чуть теплого молока, пахнувшего травой. Ты думаешь, он замерял процент жирности? Прямо в бидоне? Или, еще лучше, в корове? И разве триглицериды, черт их возьми, помешали моей маме дожить до красивой спокойной старости?

Подводя итог: не думаю, что люди других национальностей, читая эту книгу, станут больше любить евреев. Ну и ладно...

Мы все выглядим нелогичными, но как хорошо, что друг другу ничего не надо объяснять.

"Еще мгновение – и лопнет струна, и разорвется сердце от любви и печали…"

О еврейской истории, о еврейских семьях уже написано такое бесчисленное количество книг, разве может что-то добавить еще одна семейная сага, в которой целый век или даже больше туго втиснут в совсем небольшой объем? Вот только автор ее – Елена Минкина-Тайчер, что равнозначно «брать в руки немедленно, читать запоем», так как это имя на обложке гарантирует: скажет, еще как скажет! Здесь не будет надрыва, не будет обид на уровне генетической памяти, не будет обвинений в том, в чем допустимо и даже необходимо обвинять, здесь просто будут большие человеческие Истории. «Всего лишь» о семье, огромной, правда, семье, еврейской же. И останется в тебе после них такой эмоциональный след, что долго будет он теребить тебя уже после того, как книга закончится.

И после романа о рыжей девочке Соне, ее предках и потомках, сплетающих и расплетающих свои судьбы, рассеявшихся по свету, но так часто соприкасающихся краешками жизней, как и положено в настоящей саге. Ты так до конца романа и не сможешь сложить генеалогическое древо этой семьи, ну и что? Разве в том ее ценность... И после повести о еврейской маме, такой привычно-анекдотичной, только живущей не в анекдоте, а в Израиле… Мне самой никогда не понять этого выбора – добровольно переехать в воюющую страну и для войны рожать там детей, но ведь я и не еврейка, не стоит и пытаться. И после повести о стариках и взрослых детях, так гениально выстроенной – немым диалогом всех со всеми, когда все правы и все не услышаны любимыми. И от повести о старом упрямом старике-отце и …

Нет, так не бывает, чтобы в сборнике все вещи были невыносимо цепляющими, чтобы последние строчки каждой из них оставались комком в горле. Вот именно так, как в эпиграфе, строчкой из самой книги: «Еще мгновение – и лопнет струна, и разорвется сердце от любви и печали…» Не бывает, но здесь все именно так.

Еврейская проза особенная. Тут тебе и радости, и страдания, а более всего выживания. Легендарная птица феникс обзавидовалась бы в край, посыпала бы головушку собственным пеплом и отказалась возрождаться, из принципа. Говорят же срубленное под корень родовое дерево не возродится...

В этой истории все вопреки. Вопреки времени, вопреки изменчивости мира, вопреки власть имущим, играющим с судьбами народов. Наконец, вопреки здравому смыслу, подсказывающему затаиться и раствориться. Помните как у Эфраима Севелы :

Две тысячи лет человеку говорят, что он лишний, чужой и ему нет места на земле. А чтоб он не заблуждался относительно искренности этих слов, его постоянно бьют, грабят, плюют в лицо, время от времени режут и даже жгут на кострах. Любому нормальному человеку уже давно стало бы ясно, что пора кончать, как говорится, поиграли и хватит и надо уступить всему миру, если уж так настойчиво просят тебя убраться с этого света. Но у нас все не так, как у людей. Мы не только продолжаем жить, раздражая человечество до белого каления, но плодимся и размножаемся и даже порой отпускаем шуточки...

Пожалуй, добавить и нечего...

Но я добавлю. Это история не семьи, это история народа. Не Мирки, и не Сарры, не Арончики, и не Иосифы. Народ колен Израилевых. И название «Там, где течет молоко и мед» – это ведь просто цитата из Библии. Цитата о том как Господь вывел Авраама в место, где молоко и мед очень сильно смешаны с кровью и слезами, и землю эту невозможно увидеть на карте. Все эти судьбы переплетённые потерями и воспоминаниями, и лишь две серебряные рюмки, хранящие память. Год за годом, эпоха за эпохой. Как неспешно отмеряющие капли водяные часы. Тишина, от которой звенит в ушах. Призрак множества голосов и тени отступившие в прошлое. Они надеялись родить и вырастить детей. А потом выучить их. Они пели вечером чудесными голосами и продавали невиданной красоты ожерелья, чтобы внучка могла поступить в гимназию. Они радовали родителей, влюблялись... А жизнь неизменно , с редкостной жестокостью обрезала корни.

Погромы, ущемление в правах, зона оседлости. Репрессии, война, блокада. И даже в стране равных возможностей шипение в лицо и переиначивание фамилий. Вечный Исход. И даже там, на земле предков они не получили счастья. Казалось бы, это старое дерево уже не даст побегов... Удивительная живучесть. Пятьдесят шесть рыжих и кудрявых, все тот же морковно-капустный салат, и ни к чему подписанный плакат в аэропорту. И шаль, в которую кутаешься на свадьбе дочери.

Три небольшие повести кроме романа. Повести настоящего и моя надежда на лучшее. Лучшее сбылось, но надежда на счастье для них, тех кто стал близок и дорог, нет. Все те же воспоминания и невозможность изменить. Все те же потери. Матери, не желающие до последней минуты верить и молящие о снисхождении Господа. Юбилей, когда можно собрать всех родных за одним столом, покрытым расшитой скатертью. Старый молчаливый упрямец, отец, не желающий оставлять запутавшегося по жизни сына одного на свете.

Наверное надо очень любить жизнь и уметь надеяться, тогда и старое дерево может. В очередной раз.