Изнанка

Дома она вместе с нарядной одеждой снимала оживление, блеск, желание нравиться. Ходила в трениках и растянутых майках...

У миловидного, послушного, не лишенного способностей мальчика и натура оказалась неглубокой – вроде оцинкованного корыта, в котором он мылся вплоть до переезда в университетское общежитие.

В трубке шумела, многоголосо бормотала далекая Москва, когда-то приласкавшая Владика холеной рукой, а потом сунувшая ему под нос фигу. И он вдруг поверил, что их роман еще возможен.

Тот день провалился за подкладку их дружбы, как три Катиных года с Валькой.

И наступившая осень радовала: не плаксивая, щедрая на охру и золото, хвастливо выставляющая напоказ рябиновые кисти и яркие, похожие на маленьких осьминогов плоды шиповника. Октябрь мелькал в окне, звал к себе, обещал, что не обидит, намекал, что ему осталось недолго. И Катя, поверив и посочувствовав, выходила гулять по упавшей, но, казалось, еще живой листве, похожей на лоскутное покрывало – пестрое, мягкое, стеганое.

Их отношения с Жанной были похожи на шов машинки, пропускающей стежки. Тук-тук-тук – стежок. Тук-тук – стежок. Встречи раз-два в неделю, в промежутке – ни театров, ни ресторанов, ни даже звонков. Идущие параллельно жизни, лишь изредка скрепляемые нитью секса, необязательных разговоров и совместной еды.

написанные отцом фразы: гладкие и округлые, как яйца вкрутую, и безвкусные, как разваренный лук.

Но у Барганова с Валькой как-то незаметно сложились ровные, почти дружеские отношения. Возможно, из-за того, что от Ханкина часто пахло свежевыглаженным бельем и детским мылом, а только изредка – перегаром; был он простым и надежным как брезент. Неопасным.

Тон ровный и холодный, как неподключенный утюг.