Цитаты из книги Any Human Heart

Мы не готовы к этому – к смертям людей нашего возраста. Думаем, что мы пока в безопасности, но это пустое мечтание. Никто ни от чего не застрахован.

Всегда трудно представить себе потерю того, чего у тебя никогда не было.

Жизнь разводит людей без какой-либо явной причины. Люди мы все занятые и тратить время просто на попытки поддерживать связь друг с другом не можем. Настоящее испытание дружбы состоит в том, способна ли она выдержать неизбежные перерывы.

Ужасная мысль: не таков ли удел всей предстоящей мне жизни? Каждый честолюбивый порыв приводит в тупик, каждая мечта оказывается мертворождённой? Хотя, если поразмыслить, чувства, которые я ныне испытываю, присущи любому разумному, обречённому на страдание человеческому существу за исключением очень и очень немногих: истинно одарённых, странных, редкостных гениев, ну и, разумеется, каждой на редкость везучей свиньи.

Каждая жизнь и ординарна, и исключительна одновременно, и лишь соотношение двух этих категорий придаёт ей обличие либо интересное, либо скучное.

Вот и конец моей великой вендетте, конец неустанным поискам предателя. Так оно чаще всего и бывает в жизни? Она не желает удовлетворять твои нужды — нужды рассказчика, которые по твоим ощущениям существенно важны для придания хотя бы грубой формы времени, проведенном тобой на этой земле.

Мне нравится прибегать к этим выражениям — “при величайшем моем уважении”, “со всей приличествующей скромностью”, “покорно прошу учесть”, — которые, на деле, всегда подразумевают нечто совершенно противоположное.

Коль вера умерла, так значит МЫ должны расцветить небеса.

Впрочем, одна мысль не покидает меня: должен же существовать какой-то лучший, более гуманный, более цивилизованный способ ухода за нашими больными и немощными. Если государство берется за эту работу, так нужно делать ее от души: а этот мелочный, злопамятный, скаредный, пренебрежительный мир унижает всякого, кто в него попадает.

В моем сознании Греция свелась к одной огромной дрожащей в знойном мареве груде растрескавшегося мрамора. Пыль, в которую укутаны оливковые рощи, душные спальни отелей, мухи.

Пошел в „artrevue“, пил вино с Удо. Он терпеливо слушал мои гневные обличения посредственности английского искусства. Потом рассказал, что теперь во всех немецких городах появились таблички с надписью „Die Juden sind hier unwünscht“ [В евреях здесь не нуждаются]. Трудно поверить, что такое возможно. Однако Удо сказал, что это дает более широкий взгляд на вещи: отживающее искусство можно сносить без особых страданий, жизнь в Лондоне имеет свои утешительные стороны.

Наш ребенок может появиться на свет теперь уже в любой день, и хотя — в политическом, интеллектуальном смысле — я порицаю нашу трусливую уступку и отчаянно жалею чехов, я говорю себе, что уж конечно лучше жить в мире, чем воевать из-за незначительной, спорной части далекой маленькой страны.

Как бы посмеялся надо мной Х-Д: над тем, что я — подобно любому маловеру, — гоняюсь за двумя зайцами сразу, привычно совершая молитвенные телодвижения, когда мне это удобно.

Мы ведем дневники, чтобы ухватить и удержать ту совокупность наших „я“, которые и образуют нас, отдельных человеческих существ

В жизни есть вещи, которые мы не понимаем, и сталкиваясь с ними, мы можем лишь оставлять их в покое.

Нельзя заключать с жизнью односторонние соглашения. Ты не можешь сказать: ну вот, чувства мои под надёжным замком, теперь я неуязвим, защищён от жестокостей и разочарований мира. Лучше принимать их, все, какие тебе выпадают, стараясь понять, насколько силён ты внутренне.

Человек должен брать на себя ответственность за происходящее в жизни. Просто поворачиваться ко всему спиной бесполезно.