"Что ж о тех людях писать, если они и так замечательные? Ты про обыкновенного человека напиши, про замечательных уже писано-переписано."

Бог живет не в храме.

Недаром говорят: чем труднее ребенок, тем больше мать его любит.

И не всякий кавалер — жених, между прочим.

Иногда оно оказывалось совсем рядом, ведь сегодняшний день вырос из поблекшего вчерашнего, и нужен какой-то толчок, короткий пробег часовой стрелки, чтобы искомое прошлое ожило: мелодией, полузабытым словом, старой вещью — всегда с ошеломляющей внезапностью.

Жалеть тоже не жалела: нельзя вернуть сказанное слово, как нельзя проклясть тобой рожденное дитя.

Знали, что Лельку никогда не заставляли молиться или соблюдать посты, ибо нельзя силой приохотить к слову Божьему.

первый ребенок — это последняя кукла, а первый внук — первый ребенок

А война всегда бьет по карману, и те, у кого он не пустой, должны позаботиться, чтобы и впредь так оставалось.

Это и есть судьба: мы тщательно расписываем партитуру собственной жизни, но где-то ошибаемся всего на полтакта - и это необратимо.

Если знаешь зачем, можно успеть очень многое.

Всякую боль можно заживить: рана, нанесенная собственным ребенком, не зарубцовывается никогда.

Главное, чтобы дети читали: кто читает, тот не может вырасти плохим.

Себя обманываем, а судьбу - нет, судьбу не обманешь.

…Мебель перевезли на следующий день и за неимением места поставили в квартире у родителей — до лучших времен, где она и простояла несколько десятков лет. Лучшие времена ведь никогда не наступают.

Однако время не выбирают. Надо было жить. Что означало – работать.

Какое странное слово: навсегда! — На все года... Слово стучало в висках, как поезд стучит колесами, проскакивая стыки рельсов: на-все-года, на-все-года, на-все-года, все быстрее и быстрее: навсегда, навсегда, навсегда…

Дом бывает только дома.

Обратная дорога всегда короче. Может быть, оттого, что нет больше неопределенности и ожидания.

Спасали книги и работа. Не ново, но надежно.