Иван Грозный. Хроники Эйзенштейна

Михаил Ромм:
Когда картина была почти закончена, группа режиссёров была вызвана в министерство. Нам сказали: посмотрите картину Эйзенштейна. Быть беде! Помогите разобраться в этом деле...
Мы посмотрели и ощутили ту же тревогу и то же смутное чувство слишком страшных намёков, которые почувствовали работники министерства. Но Эйзенштейн держался с дерзко веселостью. Он спросил нас:

• А что такое? Что неблагополучно? Что вы имеете в виду? Вот скажите мне прямо.

- Если говорить о непосредственных впечатлениях, то я скажу так: надо иметь шекспировские нервы, чтобы все это посмотреть до конца. Я не знаю, как вы, но стоит мне посмотреть внимательно один-два, от силы три зала в Третьяковке, и меня охватывает резкая усталость, запас впечатлительности исчерпан, и если я смотрю дальше, то воспринимаю всё хуже и хуже, и, наконец, просто ничего не воспринимаю, что бы там не выставляли. А вы показали по крайней мере три Третьяковских галереи: каждая картина - шедевр, честное слово, но сразу столько - это же с ума сойти, хорошенького понемношку.
Возможно, я просто не тот зритель, не для такого зрелища, - греки, например, на целый день уходили в театр и смотрели подряд столько, сколько мы в неделю не способны, то есть я. Этот античный принцип, вероятно, вы и возрождаете, вы - новый, завтрашний художник, так скажем, и вы ещё не обрели своего нового зрителя, он появится завтра, когда вас - и по крайней мере - меня не будет. А пока что, на мой взгляд, эта грандиозная масса не движется, не внутренней пружины, которая бы все это заверила, пока что это длинный коридор, по которому я хожу и хожу, а конца-края его не видно.

• Пружина появится во второй картине, и все задвигается, я тут только располагаюсь к действию, раскладываю карты, настоящая игра, сумасшедший азарт появится во второй картине. Боюсь только за неё.
• Что так?
• Боюсь - не одобрят. Первая - заказная, её ждут, мне сказали - я выполнил, скажут - вот и молодец, а вторая, виноват, не того, не слишком ли жарко? Вы заметили - тут вроде бы некоторая закономерность есть у Ивана: качели то вверх, то вниз, сейчас пойдут вверх, а в следующей - вниз, увидите. Не знаю, я все это выдумываю, готовлюсь на всякий случай, тут - просто размах, масштаб, история, показ, демонстрация, сила, а там - концепция. Я делаю историческую вещь, привожу в движение карусель истории, вот и все мои дела. <... >

• Понятно.

Я не мог сделать такой картины без русской традиции, без великой русской традиции, традиции совести. Насилие можно объяснить, можно узаконить, можно обосновать, но его нельзя оправдать, тут нужно искупление, если ты человек. Уничтожение человека человеком - я скажу: да, кто бы я ни был - Грозный, Ленин, Сталин, - но мне тяжело, ибо человек превыше. Насилие не есть цель, и радость не в достижении цели, как у иных классов, эпох, государств и даже народов. Русский не будет знать пощады в своём справедливым гневе, но пролитая им кровь отзовётся горечью в его сердце.
Сказать иначе - значит унизить нацию, человека, великую идею социализма. Это, по-моему, самая великая традиция и народа, и нации, и литературы - от Пушкина до Толстого и Достоевского, дальше вплоть до Горького и, наконец, Шолохова. Вы помните, у него в "Тихом Доне" Козьма Крючков протыкает энное количество немцев, чуб у него залихватский, глаза озорные, а сердцу неловко - убийство! Вот, стало быть, что - мотив искупление, а не сомнения, не Гамлет - европейская традиция, а Борис Годунов - русская.