7 best short stories by Alexander Pushkin

Как! – сказал Нарумов, – у тебя есть бабушка, которая угадывает три карты сряду, а ты до сих пор не перенял у ней ее кабалистики?

Этот Германн, – продолжал Томский, – лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля

Я начал жить, а не дышать.

Он даже завидовал людям, никем не замеченным, и почитал их ничтожество благополучием.

Он даже завидовал людям, никем не замеченным, и почитал их ничтожество благополучием.

Я начал жить, а не дышать.

пешком отправился за своею дочерью

Толстый булочник и переплётчик, коего лицо казалось в красненьком сафьянном переплёте, под руки отвели Юрку в его бутку, наблюдая в сём случае русскую пословицу: долг платежом красен

«Каково торгует ваша милость?» — спросил Адриян. — «Э-хе-хе, — отвечал Шульц, — и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть конечно мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мёртвый без гроба не живёт». — «Сущая правда, — заметил Адриян; — однако ж, если живому не на что купить сапог, то не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берёт себе гроб».

Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются на прокат и починяются старые».

Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и, следственно, была влюблена

Тройка, семёрка, туз.

Графиня была так стара, что смерть её никого не могла поразить и что её родственники давно смотрели на неё, как на отжившую.

«Я уверена, – писала она, – что вы имеете честные намерения и что вы не хотели оскорбить меня необдуманным поступком; но знакомство наше не должно было начаться таким образом. Возвращаю вам письмо ваше и надеюсь, что не буду впредь иметь причины жаловаться на незаслуженное неуважение».

Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасала его от обыкновенных заблуждений молодости.

В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?

«Вот уже третий год, – заключил он, – как живу я без Дуни и как об ней нет ни слуху ни духу. Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Всяко случается.

Много могу я насчитать поцелуев, но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.